Александр Афанасьев 
Зона заражения-2

Враг у ворот. Фантастика ближнего боя – 

Зона заражения – 2

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17964646
«Зона заражения-2»: Эксмо; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-87615-0
Аннотация

2037 год. Влад Волков, в прошлом – русский спецназовец, затем – специалист по безопасности, стал одной из ключевых фигур войны против Халифата. Террористический спрут, подмявший под себя весь исламский мир, уже давно вырвался за его пределы и сумел протянуть свои щупальца даже в Центральную Америку. И даже кажущийся надежным Периметр, ограждающий цивилизованный мир от мракобесных орд, не способен удержать кровожадных монстров. В Лондоне убивают жену Влада, но это не сломило его. Месть врагам будет страшной…

Александр Афанасьев
Зона заражения-2

© Афанасьев А., 2016
© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

* * *

Хочешь ли ты изменить этот мир,
Сможешь ли ты принять как есть,
Встать и выйти из ряда вон,
Сесть на электрический стул или трон?
Снова за окнами белый день,
День вызывает меня на бой.
Я чувствую, закрывая глаза, —
Весь мир идет на меня войной.

Виктор Цой 

Панама. Третья дорога. 21 июня 2037 года

В Панаме большим спросом пользуются внедорожники только одной марки, «Тойота Ланд Крузер», поэтому именно такой автомобиль они и выбрали. Обычного для этих мест белого цвета – в Панаме очень жарко, с внедорожной подготовкой и локальным бронированием. Автомобиль был местным, прокатным – и Ликвидатор платил за него три тысячи швейцарских франков в день. Что, по его мнению, было совсем недорого.
Сейчас – они ехали по шоссе между городами Панама-Сити и Колон, соединяющему тихоокеанское и атлантическое побережье Панамы. Медиа в машине было настроено на «Радио Рохос», дающее последние новости…
…вот уже второй день продолжаются ожесточенные бои между колумбийскими и венесуэльскими правительственными войсками по всей линии фронта. Сведения поступают противоречивые, но, по данным наблюдателей ОАГ , колумбийским правительственным войскам удалось сокрушить оборону противника в пограничных штатах Мерида и Сулиа, дальнейшее продвижение колумбийских правительственных сил затруднено в связи со сложным рельефом местности, непрекращающимися атаками венесуэльского спецназа и отрядов ФИС . По заявлениям спикера министерства обороны Колумбии Алехандро Дельгадо, колумбийским коммандос уничтожено три лагеря подготовки боевиков в штате Мерида, получены неопровержимые доказательства связи ФИС с организациями Глобальный джихад Салафи и Аль-Каида. Напомним, что основанием для срыва режима прекращения огня и возобновления боевых действий является убийство президента Колумбии Анастасио Сантоса во время посещения им Медельина. Ответственность за террористический акт с использованием смертника взяло на себя Движение Исламского освобождения Колумбии. 
Исламский экстрим в полной его красе.
Экстрим на континенте, где ислама не было никогда, начался много лет назад… еще до того, как сумасбродный и упрямый президент Венесуэлы Уго Чавес пригласил в свою страну несколько десятков тысяч джихадистов с Востока – как борцов с американским империализмом. Джихадисты прибыли, получили документы и начали проповедовать – теперь из сорока миллионов населения Венесуэлы как минимум десять миллионов были мусульманами разной степени радикальности. Но в Венесуэле наиболее мощной группировкой была Хезбалла, и потому в стране преобладал агрессивный шиизм.
Но еще до этого, в начале восьмидесятых, двести семей мусульман из раздираемого гражданской войной Ливана выехали в Латинскую Америку, они поселились в месте, называемом Tri Border Area – свободной экономической зоне на стыке границ Бразилии, Аргентины и Парагвая. Оттуда ваххабизм начал распространяться на весь регион, причем особое распространение он получил в Бразилии, в трущобах. Бразильское общество было больно, оно состояло из двух половинок, одна из которых была благополучной, а другая – нет, другая жила в трущобах. Правительство, состоявшее из бывших леваков, коммунистов, добилось больших успехов в том, чтобы интегрировать трущобы в нормальную жизнь страны – но потом процесс был сорван. Причиной срыва послужили два обстоятельства: во-первых, в Бразилии нашли нефть, большие залежи нефти на глубине, и нефтяной бум, пусть и короткий, резко повысил благосостояние одной из частей общества и восстановил разрыв между ней и другой частью, только уже на более высоком уровне. Второе – в бразильском обществе никогда не было культа жестокости, никогда не было религиозного фанатизма и проповеди жестокости, в стране, несмотря на период военной диктатуры, никогда не было предпосылок к гражданской войне. Ислам же, проникший в трущобы, давал людям ясный ответ на вопрос, что делать, если их что-то не устраивает: идите и убивайте.
Начали убивать.
В Мексику радикальный ислам проник довольно поздно – еще в начале нулевых, на всю Мексику была только одна мечеть, и в ней молились в основном мусульмане из посольств, находящихся в Мексике. Потом начался процесс распространения ислама через благотворительные организации, такие как Аль-Васатыйя и Таблиги Джамаат. Тем, кто знал, как все это бывает, происходящее было понятно: радикальные исламисты с Ближнего Востока не имели ударных авианосцев и межконтинентальных баллистических ракет для того, чтобы атаковать континентальные США, но они решили создать армию джихада на земле, в Мексике и других странах Латинской Америки, чтобы потом напасть. Наиболее восприимчивыми к исламу оказались индейцы всех стран Латинской Америки, они переходили в ислам, потому что ислам был религией борьбы. Спецификой мексиканского ислама было то, что на каком-то этапе в ислам стали переходить жители американского приграничья, мест, где наиболее активны мексиканские наркокартели. Ислам для жителей таких городков, как Хуарес, стал последним убежищем от бандитского произвола на улицах. Исламская умма, с ее сплоченностью, с жуткой тенью террора, со смертниками, с фанатизмом, оказалась единственным, что могло противостоять организованным наркогруппировкам и их культу Санта-Муэрте – смерти, извращенному варианту католицизма, некоей смеси католицизма и верований индейских племен с дикими пытками и расчленением. В свою очередь, мексиканские и колумбийские наркобароны увидели в исламе угрозу и начали с дикой жестокостью уничтожать мусульман, тем более что через исламские уммы в этих странах на континент и далее на север, в США, потек афганский героин. В США со времен вьетнамской войны не было массового потребления героина, его заменял латиноамериканский кокаин и местный, изготавливаемый на подпольных фабриках в глубинке США метамфетамин. Афганские же наркобароны были заинтересованы в выходе на самый богатый наркорынок мира, точно так же, как Талибан и Аль-Каида были заинтересованы в дальнейшей радикализации Мексики и прилегающих стран, а потому направляли в Мексику и проповедников и инструкторов – опытных боевиков с опытом террористических действий и партизанской войны. Уммы постепенно превращались в новые картели. По динамике потребления и соотношению потребления кокаина и героина можно было наблюдать эту эпическую битву, а после падения США и начала второй гражданской войны ситуация окончательно вышла из-под контроля и перешла к открытым столкновениям во всем регионе. Мрачная гримаса судьбы – только безумная жестокость наркобаронов и фанатизм культа Санта-Муэрте спасали США от окончательного крушения. Если бы подготовленные отряды боевиков-ваххабитов ворвались в США с юга и соединились с уголовными бандами, давно принявшими самую популярную в тюрьмах США религию (догадайтесь, какую?), вот тогда был бы полный мрак…
Таким образом, ваххабитам наполовину удался их план – перенести джихад на территорию врага. Им удалось заразить радикальным исламом места, где раньше и об обычном-то исламе слыхом не слыхивали. Но в попытке продвинуть его на север они столкнулись с сопротивлением не таких религиозных, но еще более жестоких и безжалостных отморозков, и вместо освободительного похода была теперь кровавая каша, медленно перемалывающая силы обеих сторон. Со взрывами, смертниками, заминированными машинами, отрезанными головами, разрубленными, заживо сожженными, с нечеловеческой жестокостью изувеченными людьми…
Последние полгода Ликвидатор провел здесь, в Латинской Америке, перемещаясь между Венесуэлой, Колумбией, Мексикой, Никарагуа, Парагваем, Бразилией. Европа стала для него слишком опасна, он заподозрил, что его последняя цель догадалась о его присутствии и теперь можно в любую минуту ждать ответного удара. Это не было бы проблемой, если бы против него было государство или обычный человек, но против него был опытный оперативник и лидер наемников, он играл без правил и мог просто выследить и расправиться с ним, используя навыки и подготовленных людей. Он не хотел этого и, получив гонорар и надежно вложив его, отбыл за океан, где присоединился к джихаду. Выдавая себя то за индейца, то за мексиканца, то еще за кого, он то работал кем-то вроде военного советника во все новых и новых джамаатах, встающих на джихад, то выполнял обычную для себя работу исполнителя, специализируясь на дорогих и опасных заказах. По его данным идентифицировать его не удалось до сих пор ни мафии, ни государствам региона, где они еще были… впрочем, после того как рухнула Америка, государств-то как раз можно было и не опасаться. Опасаться надо было наркобаронов – те сделали бы с ним el guiso. Двухсотлитровая бочка из-под солярки, несколько дырок, проделанных ножом, и немного солярки. Горишь в такой бочке медленно, а когда прогораешь – ниже пояса не остается ничего. Вообще.
В Панаму Ликвидатор приехал несколько дней назад, чтобы освоиться. Панама – самая китаизированная страна региона, в свое время китайцев сюда завозили для строительства Панамского канала, потом они остались и переженились с местными, создав самые причудливые смеси кровей. Ликвидатор – с его идеальным английским и интернациональной внешностью – никак не походил на чистого китайца – по прибытии в аэропорт он канул в толпу, как старый сом в мертвую гладь стылого болотного озерца.
У него здесь был заказ. Но для того чтобы его исполнить, нужно было оружие.
Его поставщик, проверенный, его подвел. Из-за этого ему пришлось потратить время на то, чтобы найти нового поставщика, а потом – еще время, чтобы договориться о встрече. Это было опасно – но времени у него не было. Совсем.
Здесь…
Он хлопнул напарника по плечу – и тот, не говоря ни слова, притормозил, чтобы Ликвидатор мог выйти. Они понимали друг друга без слов.
Это был торговый центр. Обычное дело, конечно, не такой огромный и шикарный, как молы в Америке, но для страны в Латинской Америке очень даже неплохо. Панама долгое время была под властью США, потому в стране еще остались зачатки цивилизации.
Он шагал по бетону, по сорванным крайним ураганом и гниющим на земле листьям – неприметный господин средних лет, загорелое, без особых примет лицо, чуть узкие глаза – типичный местизос – метис, как их тут называют.
Машину он тоже заметил быстро: огромный трехосный «Мак» защитного цвета. Они поставлялись в армии некоторых стран и сейчас разошлись по рукам. По его данным, поставщик в свое время был не последним человеком в колумбийской армии и имел доступ к запасам спецоборудования и оружия, поставлявшегося американцами для борьбы с наркотиками и наркотеррористами.
Он пошел к машине, но на полпути его перехватили. Трое вышли из джипа «Гранд Вагонер» – типичные «пистолерос». Коротконогие, средних лет, бесстрастные лица, автоматы на груди. Автоматы чилийские – местные версии «Галиль ACE». Он знал, что «Галиль» производила еще и Колумбия, но там не было модификаций под пистолетные патроны.
А эти были именно такими.
– Буэнос диас, – вежливо поздоровался Ликвидатор.
Пистолерос быстро сместились, один перекрыл отход к торговому центру.
– Нам надо обыскать вас, сеньор.
Как и все латиноамериканские мафиози, эти были вежливыми до тошноты. Это было составляющей частью мачизма, примерно то же самое, что «крутость» в России. Не понимая мачизма – нельзя было понять Латинскую Америку.
– Кто вы такие?
– Вы ищете сеньора Рохаса?
– Может быть.
Пистолерос указал на «Мак».
– Сеньор Рохас в той машине. Мы проводим вас. Но сначала мы должны обыскать вас.
Ликвидатор поднял руки. Один из боевиков обыскал его, не забыл провести вокруг него и детектором жучков. Отступил.
– Нада. Ничего.
Старший среди охранников иронически посмотрел на Ликвидатора.
– Панама опасное место, сеньор. Мы можем продать вам пистолет, совсем недорого.
Ликвидатор молчал – и впервые за много лет охранник почувствовал себя не в своей тарелке. Он отступил в сторону:
– Сюда, сеньор.

Сеньор Рохас – осторожный, маленький, с потными руками – ждал его в кузове «Мака». Часть кузова была заставлена различными ящиками и кейсами, часть была пуста – там стояли стол, два стула, небольшой столик с ноутбуком на нем. Офис на колесах.
Оружия у Рохаса не было – ни на поясе, ни рядом. Осторожный тип. Обычно именно оружие охраны играет роковую роль в удавшихся покушениях.
– Если вам нечего мне предложить, – сказал Ликвидатор, прерывая затянувшееся молчание, – то я сейчас встану и уйду. И больше не вернусь.
– Сеньор, – сказал Рохас, – вопрос лишь в толщине вашего кошелька. У нас есть все.
– Все не может быть ни у кого.
– У нас есть. Например, хотите «Рэд Эрроу 12»? Портативная противотанковая ракетная установка, выстрелил – забыл. Китайская копия «Джавелина», только вдвое дешевле. Можно сбить легкий вертолет или зависший…
Ликвидатор никак не клюнул на неуклюжую попытку проверить, китаец ли он и знает ли китайское оружие.
– Есть взрывчатка. Жидкая, гель…
…
– Есть обычные противотанковые системы. Есть и такие, которые подбивают «Абрамс».
…
– Сеньор, если бы вы обрисовали поточнее ваши предпочтения…
– Снайперские винтовки.
– Какие именно, сеньор? Легкие? Тяжелые? С управляемым боеприпасом? Противоматериальные?
– Достаточно обычного «Барретта».
– Сеньор, есть «РейнджМастер» и «Форе». «Форе» – австрийская винтовка, очень качественная.
– «Барретта» достаточно. Модель сто семь а один. К нему – ТРАП, система дистанционного управления.
– Есть, сеньор, и то, и другое.
Рохас быстро делал заметки в планшете.
– В наличии? Если нет, то не нужно.
– Нет, в наличии. Это довольно распространенное оборудование.
«Барретт» пятидесятого калибра действительно был очень распространенным оружием в Латинской Америке, в мексиканской и колумбийской полиции целые подразделения были вооружены трофейными винтовками. Высокая цена на винтовку наркобаронов с их сверхдоходами не смущала, а пуля пятидесятого калибра пробивала любой бронежилет и большинство полицейских и легких армейских броневиков.
Ликвидатор знал, что заказывал.
– К нему боеприпасы. Э-макс, семьсот пятьдесят грейн, отборные.
– Много, сеньор?
– Двадцати хватит.
Рохас был доволен, хотя и не показывал вида – есть. Всего двадцать патронов – явный признак готовящегося покушения. Десять – на опробование и пристрелку, остальные десять…
– Еще что-то?
– Обычный набор снайпера. Кестраль, баллистический калькулятор…
– У нас есть готовые наборы на такой случай, сеньор. Еще что-то?
– Пулемет.
– Какой? Есть «М240», есть «М249», есть «Негев», есть русские и сербские пулеметы, среднего и малого калибра.
– Сербский. Средний калибр. Пять лент по сто к нему.
– Прекрасно, сеньор. Еще что-то?
– Снаряжение. Гранаты.
– Снаряжение какое предпочитаете?
– Американское… мне без разницы.
– Прекрасно. Снаряжение на одного?
– Да.
– Еще что-то?
– Нет. Посчитайте.
Рохас быстро прикинул.
– С вас один миллион двести тысяч долларов, сеньор. Деньги дешевеют… ужас. Ни на что нельзя положиться!..
Ликвидатор достал из кармана пачку швейцарских франков, наличные. Лучшая валюта на земле на сегодняшний день.
– Это не дешевеет, не так ли…
– Несомненно, сеньор. Куда вам доставить и когда?
Ликвидатор протянул небольшую карточку, похожую на визитную, но на ней не было ни имени, ни адреса. Просто несколько цифр.
– Что это, сеньор?
– Координаты. Оставите там машину. Обычный вэн, непримечательный. Я пришлю кого-то забрать…
– Когда это надо сделать?
– Завтра, до обеда.
«Прекрасно, – подумал Рохас, – еще одно подтверждение».
– Договорились, сеньор.
– Я надеюсь, – нейтральным тоном сказал Ликвидатор.

Когда Ликвидатор покинул «Мак», Рохас машинально повертел карточку в руках – и чуть не выронил ее. На обратной стороне медленно проявлялись буквы и цифры.
Это был его настоящий адрес в Боготе.
Рохас достал смятый конверт и сунул в нее карточку, обращаясь с ней так же осторожно, как с гранатой. Затем достал спутниковый, набрал номер, который помнил наизусть.
– Алло.
На другом конце провода был генерал Владимиро Сальварес, координатор специальных операций Колумбии в звании двухзвездного генерала. Он был самым опасным человеком в колумбийских спецслужбах.
– Это… Папагайо, сеньор, – сказал Рохас, назвав свою кличку.
– Ты вышел на контакт?
…
– Какого черта ты молчишь?
Рохас подумал про свой дом. Пятая зона, тишина и чистота. Мария собирает детей в школу… католическую школу Сан-Мартин. Они поедут на машине… он купил Марии подержанный, но бронированный «БМВ» из Европы. Но от мести радикальных исламистов не спасет ничего – ни бронированная машина, ни полиция.
– Ничего.
– Что?!
– Ничего, сеньор. Он сделал покупки.
– Что именно он купил?
– «Барретт». Пулемет. Систему дистанционного управления.
Генерал довольно хмыкнул.
– Снайперский вариант.
– Да, сеньор.
– Ты заснял его?
…
– Прием… – настойчиво повторил генерал.
Надо было принимать решение.
– Нет, сеньор. Не удалось.
Генерал помолчал.
– Это плохо. Очень плохо…
…
– Хорошо. Возьмем его на точке передачи. Подготовь груз.
– Да, сеньор…

Так же пешком – теперь это было можно – Ликвидатор шел по обочине шоссе, пока белый внедорожник не остановился рядом с ним. Ликвидатор забрался внутрь, на заднем сиденье лежал не прикрытый ничем карабин «B&amp;T APC300» – их повседневное снаряжение.
– Итак?
– Он звонил.
Ликвидатор подключил наушники, воткнул их в разъем мультимедийного комбайна, прослушал запись. Как он и предполагал, новый поставщик был связан с колумбийскими спецслужбами. Убийство президента стало последней каплей – спецслужбы начали хватать всех, о ком что-то было известно. Среди тех, кто попался, был и Менендес, его обычный поставщик в этом регионе, тоже бывший сотрудник спецслужб, тайно принявший радикальный ислам. Разговор удалось прослушать, направив лазерный луч с дрона на лобовое стекло грузовика.
– Уберем его? – спросил напарник.
Ликвидатор пожал плечами.
– Зачем? Все в воле Аллаха…

Белый внедорожник свернул с дороги на Рио-Педро, затем, другими дорогами, добрался до Национального стадиона и снова свернул. Это были места, где жил средний класс и ниже среднего – застройка далеко от элитного побережья, но она новая совсем, кондоминиумы здесь строили уже в двадцать первом веке, когда было понятно, что верить нельзя никому и ничему, собственному правительству в первую очередь, а денег еще было достаточно, и в те времена у среднего класса развитых стран вошло в моду иметь жилье за границей, в теплых странах. У кого не было ума совсем, покупали в таких местах, как Марокко, или Дубай, или даже Судан, в мусульманских странах. В Турции, опять-таки. У кого ума было побольше – покупали в Хорватии или Испании, в Греции. У кого ума совсем было много – в Берлине, в европейских городишках, где было недорого. У кого было много денег – в Лондоне, в Майами на вотерфронт или в таких местах, как Панама, про которую русским сообщил еще Вилли Токарев. Никто это не говорил и не обсуждал подсознательно, но готовились бежать. Чувствовали, что ненадолго. Потом кому-то даже повезло. Но очень немногим. А те, кому повезло, становились гражданами мира, отрывались от Родины и жили в таких вот безликих интернациональных комьюнити, как это. В таких местах было очень много самоубийств: судьбу-то не обманешь…
Белый внедорожник свернул с дороги и припарковался на чистенькой, ухоженной внешней гостевой стоянке, сделанной для гостей интернационального кондоминиума, построенного около двадцати лет назад. Здесь было чисто, тихо, прилично и недорого, местность была отнюдь не трущобной, а невысокая цена обуславливалась отсутствием надбавки за ватерфронт, за вид на океан и расположение твоего жилья прямо на берегу. Ликвидатор вышел… он совершенно не был похож на тех типов – нищих, бродяг, попрошаек, – которых не следовало пускать на территорию кондоминиума. Оружия у него не было. Поэтому охрана проверила документы и пропустила его. Документы были совершенно чистыми.
Пешком он прошел до нужного ему здания – в кондоминиуме было восемь владений (словом «дом» называть было не принято – не так круто звучит), вызвал лифт, поднялся на третий этаж из двенадцати. В здании, как и везде на территории, тихо, чистенько, спокойно. Есть небольшие потеки на стенах, это связано с чудовищной, близкой к стопроцентной, влажностью и ежедневными дождями, но в конце концов, это была не элитка, да и для страны Латинской Америки все очень и очень неплохо.
Ликвидатор позвонил в дверь. Дверь открылась.
– Аллаху Акбар.
– Мухаммад Расуль Аллах.
Автомат опустился.
Человек, который открыл дверь, был крепким, бритым наголо, лет сорока на вид, хотя могло быть меньше, а могло и больше. Автомат в его руке был бразильским, «Taurus M4».
– Салям, брат…
– Салям…
Они прошли в комнату, где их ждали еще двое, оба по виду индейцы – местизос, на обоих были рабочие комбинезоны. В углу комнаты лежало на просушке снаряжение аквалангиста: мокрый комбинезон и ребризер. Последний – усовершенствованный – вариант не был доступен на гражданском рынке и использовался специальными службами.
– Салям алейкум, – поздоровались местизос.
– Ва алейкум салям…
– Показывай…
Лысый принес компьютер. Включил изображение – это была запись, сделанная с подводной камеры. Особо ничего не было видно – вода очень мутная, как обычно бывает в гаванях. Здесь она особенно мутная, потому что течение прибивает к берегу весь мусор, который сбрасывают с кораблей, ждущих проводки через Панамский канал.
Потом показались руки в ярких перчатках, тюк…
– Все установил? – спросил Ликвидатор по-русски.
– Хвала Аллаху, все сделано…
Лысый был русским, мало того – он был специалистом высокого уровня, очень ценным, потому что проходил службу в Российском флоте, в команде ПДСС – противодиверсионных сил и средств. Его путь к Аллаху был обычным для русских – драка, тюрьма, тюремный джамаат. В тюрьме он принял радикальный ислам и встал на джихад. Братья помогли бежать, потому что он был очень ценным братом.
– Пришлось потрудиться. Полторы тонны за ночь не установишь…
– Что с детонаторами?
– Тройная система, брат. Беспокоиться не нужно.
– А я все-таки беспокоюсь, – сказал Ликвидатор.
– Достаточно нам Аллаха, он – прекрасный хранитель.
Как и большинство из тех, кто не был обращен в ислам с детства, русский брат отличался набожностью.
– Ладно. Давай запишем обращение.
– Давай. Вы готовы, братья?
Местизос кивнули.
Вместе они принесли большой кусок черной ткани и завесили им стену в комнате. Приглушили свет, но не слишком. Установили на штатив камеру. Русский брат надел на голову маску – он был ценным братом, светить его было нельзя, а местизос остались без масок, просто надели военную форму без знаков различия. Одного автомата в кадре было, конечно, мало, но учитывая то, что они завтра совершат при благоволении Аллаха, это не будет иметь никакого значения.
Сам Ликвидатор встал за камеру – он не собирался светиться в кадре даже с маской и даже молча…
– Подожди.
Ликвидатор отошел от камеры, перетащил ребризер так, чтобы его было видно в кадре, затем снова встал за камеру.
– Так будет лучше, инша’Аллах, – объяснил он, – готовы?
– Да.
Ликвидатор резко отмахнул рукой – и включил камеру.
Во имя Аллаха милостивого и милосердного, Господа всех миров. Мир и благословение посланнику Аллаха Мухаммаду, мир ему и благословение, его семье и его сподвижникам. Кого направил Аллах, того никто не собьет, а кого Аллах собьет, того никто не направит. Свидетельствую, что нет бога, кроме Единого Аллаха, у Которого нет сотоварища ни в божественности, ни в господстве, ни в прекрасных именах, качествах и атрибутах. Свидетельствую, что Мухаммад – раб Аллаха и посланник Его ко всем людям. 
Старший из местизос монотонно читал текст, возникающий перед ним в воздухе из имажора, – с камеры это было не видно. Собственно, только для этого они и были нужны, да еще у них был легальный бизнес и удобная, вместительная, но в то же время не грузовая машина, примелькавшаяся полиции и имевшая все пропуска…
Мы, моджахеды фронта Исламского спасения имени Салема Адиля, приветствуем истишхадию нашего брата в Медельине, отправившую в ад известного тирана, президента Сантоса, да воздаст ему Аллах по заслугам, альхамдулиллях. Мы просим Аллаха Всевышнего принять нашего брата, совершившего амалиятуль истишхадию в числе шахидов, и ввести его в высшее общество, и избавить от ужаса Судного дня. 
Мы также обращаемся ко всем тиранам и муртадам, ко всем, у кого на руках кровь мусульман, чтобы сказать им – иншалла, настанет и ваш черед. Каждый из тех, кто препятствует мусульманам, кто убивает и мучает мусульман, будет убит и проследует в ад, где получит заслуженное. Каждый из тех, кто помогает тиранам любым способом, также получит заслуженное, кем бы он ни был, иншалла, ибо сказано в Коране: «Да сгинут собравшиеся у рва огненного, поддерживаемого растопкой». Вот они уселись возле него, будучи свидетелями того, что творят с верующими. Они мстили им только за то, что те уверовали в Аллаха Могущественного, Достохвального, которому принадлежит власть над небесами и землей. Аллах – Свидетель всякой вещи! Тем, которые подвергли искушению верующих мужчин и женщин и не раскаялись, уготованы мучения в Геенне, мучения от обжигающего Огня. 
Мы знаем о том, что в нашем городе собираются главные из муртадов, чтобы договориться о новых убийствах мусульман, о новых притеснениях верующих. Да покарает их Аллах, они пытаются своими грязными ртами погасить огонь истинной веры, но волей Аллаха пожирают в свои животы огонь. Мы свидетельствуем, что будем сражаться на пути Аллаха, иншалла, как истинные моджахеды и будем молить Аллаха о шахаде для каждого из нас и о встрече в высших пределах рая. Никакие усилия тиранов не собьют нас с пути, иншалла, по которому мы будем идти, пока на то будет воля Аллаха. Направляемые волей шайтана, вы думаете, что убийствами, пытками и казнями вы устрашите нас и отвратите от веры – но планы шайтана ущербны, ваши усилия тщетны. Религию Аллаха невозможно остановить. 
Наш амалият – наше предупреждение тиранам: до тех пор, пока вы будете препятствовать мусульманам в поклонении Единому Аллаху, у которого нет сотоварища, до тех пор, пока вы будете убивать и мучить мусульман, мы не остановимся, мы продолжим убивать, иншалла. Мы будем убивать снова и снова, пока не убьем последнего из тиранов и совершенство таухида не воцарится над нашей истерзанной, проданной кяфирам землей. Волей Аллаха мы знаем о каждом вашем шаге, обо всех кознях, которые вы умышляете против верующих, мы знаем, где живете вы и ваши семьи. Иншалла, каждый из вас получит по заслугам. 
Ваш единственный путь к спасению – отречься от того зульма, что вы творите, и покаяться, и припасть к истинной вере – и все ваши грехи, которые вы совершили по джахилии, будут вам прощены без счета. В противном случае – вас самих, ваши семьи ждет огонь, и никто не в силах это предотвратить, ибо вся сила принадлежит одному лишь Аллаху. 
Мы также приветствуем всех братьев, здесь и в других местах, и говорим им – держитесь мужественно и стойко, укрепляйтесь в своей вере и вставайте на джихад, чтобы изгнать мучающих вас тиранов и жить в достойном обществе. Помните, что сказано было про тех правоверных, про женщин с детьми, которым уготовали огонь только за то, что они уверовали в Аллаха и отказались поклоняться идолам. Волей Аллаха малолетний ребенок, не умевший говорить, сказал своей матери: крепись в своей вере, после этого огня другого уже не будет. И все те, кого бросили в тот ров, стали шахидами, иншалла и получили обещанную награду. 
Мы довели до вас! Кто будет препятствовать мусульманам – тому смерть. Кто будет мучить и убивать мусульман – смерть ему и всей его семье. То, что произошло, является волей Аллаха и последним предупреждением всем тиранам: отступитесь, иначе огонь пожрет вас всех без разбора. 
И в заключение – Хвала Аллаху, Господу Миров. Аллаху Акбар. Аллаху Акбар! 
Ликвидатор выключил камеру.
– Как? – спросил один из местизос. Несмотря на то что в исламе нет национальностей, он все еще испытывал некое почтение к белому человеку.
– Хвала Аллаху, хорошо. Второй раз не нужно.
– Хвала Аллаху.
– Собирайтесь, поехали… Убирайте все.
Они быстро собрались. Квартира была съемной, снята по безналу на два месяца. У местизос был американский вэн, очень вместительный и удобный, на борту была надпись – реклама клининговой компании. Очень удобно, потому что чистильщики, уборщики нужны везде и на их прибытие и отъезд никто не обращает внимание – убрались и дальше поехали. В предыдущие дни эта машина сильно понадобилась – для того чтобы перевезти к побережью полторы тонны взрывчатки и спецоборудование.
У подводника был такой же «Ланд Крузер», только постарше.
Они вышли поодиночке, сели в свои машины и тронулись. Путь их лежал в яхт-клуб с красноречивым названием «Эль-Дьябло».
Ликвидатор и его напарник догнали «Ланд Крузер» подводника, посигналили ему остановиться. Они остановились у какой-то забегаловки, Ликвидатор вручил подводнику пакет.
– Там новые документы. Деньги. Перебирайся в Никарагуа, там знаешь к кому обратиться. Да хранит тебя Аллах.
– Но я думал…
– Тебе нельзя здесь оставаться, брат. Ты очень важен для уммы.
– Храни тебя Аллах, брат…
– Храни тебя Аллах и всю нашу общину до Судного дня. Аллаху Акбар.
– Аллаху Акбар.
Ликвидатор пересел обратно в свою машину.
– Поехали…

Панама. Аэропорт Токумен. 22 июня 2037 года

Генерал Владимиро Сальварес с группой особо доверенных офицеров и подразделением спецназа прибыл в Токумен еще затемно.
Вместе со своей группой он перемещался по континенту на транспортнике «Embraer-390», черного цвета, хорошо известном во многих столицах – черный цвет был потому, что в свое время этот самолет был передан anti-narcoticos, антинаркотическим специальным силам, которые сражались не столько с торговцами наркотиками, сколько с прикрывавшими их боевиками коммунистических фронтов, после падения коммунизма быстро переквалифицировавшихся в наркотические фронты. В отличие от большинства своих коллег генерал Сальварес не был сбит с ног падением США, он готов был действовать и действовал. Возможно, свою роль сыграло то, что он учился не в военных учебных заведениях США – а в Новосибирске, в России, где прошел полный курс подготовки спецназа и познакомился с теорией и практикой организации действий внутренних войск в России. В США подразделения, аналогичного Внутренним войскам, не было, не было и механизмов их задействования – во многом, по мнению генерала, это и явилось причиной того, что произошло. Русская практика разделения армии на обычные войска, предназначенные для отражения внешней агрессии, и внутренние, для действий внутри страны, была стратегически верной.
Генерал Владимиро Сальварес сделал немало для укрепления внутренней безопасности страны – именно его усилиями была многократно усилена военная составляющая сил безопасности. Поэтому в Колумбии было до сих пор государство, в то время как в других местах его уже не было. Но он видел ситуацию намного шире, в том ключе, что устоявшая Колумбия может помочь и соседям устоять. А потом – в отсутствие США – можно будет вести и разговор о боливарианской конфедерации или даже федерации – мечте Симона Боливара, которую он так и не смог воплотить в жизнь.
Генерал, с его политическими взглядами, резко отличался от всех своих коллег, закончивших американские военные академии, потому что на его мировоззрение повлияло долгое пребывание в России. Он был сторонником сильной и унитарной «державной» власти. Противником демократии. Противником национализма, поддержания и культивирования национальных особенностей – он видел на практике, как мирно сосуществуют в одном государстве люди с разным этническим происхождением, религией и культурой. Генерал не считал, что национальное правительство, правительство одной нации, есть то, что нужно его народу и окружающим. Наоборот, он считал, что только сильное и многонациональное государство, только взгляд поверх границ способны дать возможность многочисленным нациям и народам вырваться из заколдованного круга нищеты, неустроенности, гордыни и спеси. Общее государство – и чем больше, тем лучше – поможет и решить накопившиеся проблемы, и снять те идиотские противоречия, которые есть у них с Венесуэлой, когда племена разделены границей, и на равных разговаривать с Китаем, готовым скупать все и вся, с Россией, с США, если те возродятся. Нельзя думать, что если у тебя есть свое государство, то ты великий. Они никогда не разговаривали ни с кем на равных, и униженность их сформировала почву для озлобления, прорывающегося сейчас наружу. Когда они говорили с Америкой – американцы тщательно подчеркивали, что они имеют дело с ними как с равными, но всем было понятно, что это не так…
И будет не так, пока они не изменят это. Пока они не начнут быть, а не воображать о себе невесть что. Взять хотя бы Каррера Панамерикана – панамериканское шоссе, пересекающее два континента сверху донизу, за исключением одного отрезка через джунгли протяженностью в семьдесят километров. Этот отрезок остается недостроенным вот уже сотню лет – кто мешает его достроить?! Кто?!
И кто они такие, если не могут достроить семьдесят километров дороги?
Парадокс и трагизм ситуации заключался в том, что исламские экстремисты, в которых генерал видел главную теперь угрозу (не в наркотиках), тоже хотели единого государства. Единого, в которое будет входить весь мир.
Самолет генерала отвели на военную стоянку – там его уже ждали. Пара десятков машин, в основном бронированных, среди них была даже такая странная, как бронированный подъемник на шасси легкого грузовика, с бронированной кабиной и легким пулеметом. Среди приехавших встречать был Альдо Кордобес, министр внутренних дел страны, человек, чьи взгляды были схожи со взглядами генерала. Они обнялись и отошли в сторону.
– Мои соболезнования.
– Спасибо.
Оба были католиками. Оба перекрестились.
– Кто будет теперь?
– Пока, Мартин. Потом…
Они понимали друг друга без слов. Сантос, сам бывший боевик, разочаровавшийся в революции, после того как понял, что из революционных соображений надо торговать наркотиками и охранять наркоплантации, – сам был визионером и мечтателем. Конечно, каждый политик в Латинской Америке мечтает примерить корону Симона Боливара. Другой вопрос – ради чего. Некоторые были не более чем конъюнктурщиками. Некоторые действительно хотели что-то сделать для своих народов. Сантос был из вторых.
– Как это произошло?
Генерал вытер платком лицо.
– Как обычно. Мы не готовы к этому.
– Да…
Один вопрос, мучивший всех, – как бороться с врагом, который любит смерть больше, чем ты любишь жизнь. Как наказать человека, для которого смертная казнь – пропуск в рай?
– Что с моей информацией?
– Работаем. Пока движений нет.
– Я могу посмотреть?
– Конечно.
Вместе они зашли в огромный грузовик Ошкош, сделанный на базе шасси, которые использовались для пожарных машин. Но теперь на этом шасси был построен центр для управления беспилотниками…
Приглушенно светились экраны…

Спецназ в Панаме был хорошо подготовленным. Их учили американцы, причем в лучших учебных заведениях, частных и правительственных. Потом они учились у колумбийцев – самой жестокой и нетерпимой нации во всем регионе…
Небольшой фургон «Форд» белого цвета остановился около складов, вплотную примыкающих к железнодорожной ветке. Но открылся не люк на борту – а люк на крыше фургона, и оттуда выбрались трое в черной боевой униформе SWAT. Двое несли снайперские винтовки «Barrett», еще один – устаревший, но надежный пулемет «М240 Bravo». Как и во всех латиноамериканских странах, где бандиты хорошо вооружены и всегда оказывают полиции сопротивление, – снайперская группа состояла из трех стрелков и всегда включала в себя пулемет. Он будет нужен тогда, когда бандиты пойдут на прорыв.
Стрелки разложили лестницу и моментально забрались на высокую крышу склада. Пригибаясь, они добежали до противоположного края крыши, где и залегли, распределив секторы огня.
Тем временем штурмовая группа из тридцати человек, вооруженная автоматическими винтовками, приближалась к цели, стоя в одном из вагонов грузового состава, который медленным ходом шел по путям. Как и в развитых странах, в составе не было машиниста, железная дорога Панамы была полностью переведена на автоматизированный режим, но сейчас пилот в тяговом локомотиве был. Он прятался за моторным отсеком, на раскладной площадке для обслуживания двигателя, и управлял с помощью выносного пульта. Такой режим управления «a mano» применяли только при сложной маневровой работе на станциях.
Рядом была станция, поэтому террористов не должен был напугать ни шум поезда, ни гудки. Это позволяло спецназу приблизиться на расстояние непосредственного контакта.
– Кондор два, вижу наблюдателя на крыше, – доложил один из снайперов, – сидит на месте, вооружен «АК-47».
– Кондор, здесь Боливар. Наблюдателя уничтожить.
– Боливар, вас понял.
Снайпер прицелился и нажал на спуск. Работа была детской, а с калибром 12,7×99 не надо было беспокоиться о контроле результатов стрельбы или возможном бронежилете на цели. Пятидесятый калибр убивал всех. Мексиканских толстяков под полтора центнера весом. Тех, кто надел армейский бронежилет. Обдолбанных наркотиками. Тех, кто прячется за машиной или кирпичной стенкой. Тех, кто ведет огонь из движущейся машины, – всех. Вот почему полицейский спецназ был вооружен винтовками калибра 12,7, и они не променяли бы их ни на что другое.
В прицеле он увидел, как пуля попала в террориста, и он буквально взорвался изнутри с кровавым фонтаном. Глушитель AAC Cyclop скрал часть звука, а остальное смешалось с гулом турбины и стуком колес идущего локомотива. Вряд ли кто-то что-то услышал.
– Кондор два, цель ушла.
– Кондор один, подтверждаю.
– Боливар всем группам – вперед, вперед, вперед…
Поезд пошел еще тише, на насыпь прыгали спецназовцы, перестраиваясь в две штурмовые колонны.
– Наследник один, мы у цели.
– Наследник два, позицию занял.
– Боливар – группе Наследника, входите в здание, входите в здание.
Один из спецназовцев приготовил вспышку-дезинтегратор – склад был один из множества построенных здесь и в основном сейчас пустующих карго-терминалов с дистанционным управлением, он открывался электронным ключом, который программировал владелец склада, возможно даже, находящийся на другом краю света. Схема аренды подобных складов была проста и вовсе не требовала физического присутствия владельца: склад покупался как коммерческая недвижимость, контролировался дистанционно программируемой системой доступа, если кто-то хотел склад арендовать – он сканировал телефоном QR-код на замке и тем самым автоматически по телефону попадал на сайт владельца, где были все условия аренды – долгосрочной, краткосрочной, любой. Ты перечислял платеж, можно со своего телефона – это и было подтверждением подписания договора, ничего подписывать и тем более идти к нотариусу не требовалось. В обмен – система программировала замок на Emay-код твоего телефона, и он на время аренды становился твоим кодовым ключом на доступ к складу. Если платеж просрочил, склад блокировался со всем, что там есть, хочешь забрать – плати аренду по сей день и забирай.
О таком ведении бизнеса – лет пятьдесят назад – не могли и мечтать. Тогда почему все так отчаянно плохо? 
Вспышка – дезинтегратор – была электронным устройством, которое при активации сжигало электронные микросхемы, но направленно. Спецназовец прикрепил ее к электронному замку.
– Вспышка!
Огонек на корпусе погас – устройство уничтожило и себя самое.
– Входим!
Подрывник отступил в сторону, второй солдат потащил в сторону дверь, третий – начал входить…
– Вошли!
– Боливар, целей нет.
Откуда-то сверху прогремела длинная очередь «АК».
– Контакт! Контакт!
И тут – все взорвалось…

С беспилотника было видно, как большую часть склада вдруг окутало ослепительно яркое, но быстро темнеющее облако. Как мутным стало все вокруг эпицентра. Основной натиск ударной волны приняли на себя хвостовые вагоны остановившегося поезда.
– Подрыв! Подрыв!
– Наследник! Наследник, ответьте! – надрывался Кордобес.
Генерал Сальварес взял его за плечо.
– Пойдем отсюда.

На улице генерал Сальварес, ни слова не говоря, достал флягу, отвинтил колпачок.
– Выпей.
Министр отхлебнул, глаза его полезли из орбит, он едва не выпустил флягу из рук, надсадно закашлялся.
– Эх ты… пить не умеешь.
– Что это?! – просипел министр.
– Водка. Русская водка, настоящая.
В Латинской Америке, за редким исключением, пить крепкое спиртное не умели. Совсем. Испанцы принесли сюда культуру употребления красного вина, но если что и пользовалось успехом – так это легкие и сладкие вина. Потому что в жару – а здесь жара постоянно – алкоголь действует на организм особенно тяжело, а потребности согреться здесь никогда не испытывали.
– Господи… они все мертвы.
– Да, – подтвердил генерал Сальварес, – они все мертвы. Они – и те, кто готовил покушение, тоже мертвы. Они подорвали сами себя. Вместо того чтобы подорвать саммит. Размен честный – и с их, и с нашей стороны.
Министр приходил в себя от глотка водки. Глаза слезились…
– Почему…
– А ты думал – как?
– Не так, камрад. Не так.
Генерал Владимиро Сальварес был вынужден согласиться – да, не так. В Латинской Америке спокойно никогда не было и людей убивать здесь умели. И жестоко убивать тоже умели. Частично это было обусловлено наследием индейцев, которые постоянно приносили человеческие жертвы и не видели в этом ничего такого, частично привнесенным испанцами мачизмом, когда люди самоутверждались как мужчины через жестокое и демонстративное убийство. Троцкисты принесли террор, здесь его до этого никогда не было. Но Латинская Америка никогда не знала того, что накатывало сейчас на нее девятым валом. Она не знала хладнокровной ненависти и нигилизма германского фашизма – типично европейского социального и политического учения, присваивающего себе право физически уничтожать целые народы, хладнокровно расправляясь с лишними. Не было здесь такого. В Латинской Америке, несмотря на вопиющее неравенство, никогда не было понятия «недочеловек». Не знала Латинская Америка и другого – отчаянной злобы и фанатичной ненависти исламского экстремизма. Здесь были религии, предписывающие ритуальные убийства, но никогда не было религий, предписывающих ритуальное самоубийство. Латиноамериканцы слишком любили жизнь, чтобы вот так вот отказаться от нее. А исламисты проповедовали мрачный культ смерти. Уйти, забрав с собой как можно больше врагов. Жизнь человека – это путь к смерти. Подобной мрачной трактовки здесь не было никогда.
А теперь – есть. Теперь – это повсюду.
– Теперь – так. Всегда будет так. Не мы выбираем…

Панама-Сити – крупный город, едва ли не лучшая столица Латинской Америки, расположенная у входа в Панамский канал со стороны Тихого океана. Это центр деловой жизни всей Латинской Америки, один из ведущих центров оффшорного банкинга и клиринга. Городу удалось стать одним из «мировых городов», то есть городом, чье значение для экономики не ограничивается страной или регионом, – к таким городам можно отнести Лондон, Шанхай, Токио, Гонконг. Здесь построено огромное количество коммерческой и инвестиционной недвижимости – то есть недвижимости, которую покупают, чтобы сохранить деньги. Здесь полно машин.
Поскольку для обеспечения нормальной жизни в городе нужна была его транспортная проницаемость, а автострад тут не было никогда – в конце прошлого века выстроили две крупные магистрали, на которых во многом держится движение в городе. Коридор Норте (северный коридор) – это дорога, идущая параллельно Панамскому каналу и выводящая на третье шоссе, ведущее в Сьюдад де Колон – город на побережье Атлантического океана, которому успех Панама-Сити повторить не удалось. Коридор сюр – это дорога, ведущая от аэропорта Токумен и прямо в центр Панама-Сити. Она очень удобна тем, что та ее часть, которая идет по городской черте, идет не в городе, не по городской застройке. Строители, вместо того, чтобы что-то сносить или переделывать уже существующую дорогу, или зарываться под землю, как любят это делать в Москве, просто поставили дорогу как мост, на огромных бетонных столбах прямо над океаном. И она была скоростной, скоростной по-настоящему, она ни с чем не пересекалась и вела в самый центр города, никому не мешая. Просто отличное решение, оцененное любым, кто приезжал по делам в Панаму.
Исполняющий обязанности президента Колумбии прибыл в аэропорт Токумен уже на президентском самолете. У него была интересная судьба: этот самолет был когда-то бортом № 1 ВВС США, причем основным. Потом американцы заменили «Боинг-747» на «Аэробус-380» местной, американской сборки, а этот самолет поставили на прикол. Никто не знал, что с ним делать – то ли уничтожить, то ли поставить в музей, то ли переделать в грузовой и продать. Потом, когда Соединенные Штаты начали разрушаться, группа колумбийцев просто угнала его, а затем правительство Колумбии выкупило его как представительский борт.
Исполняющий обязанности президента Колумбии произнес речь, прямо в аэропорту, которую потом оценят очень многие. В ней он, в частности, сказал – сколько бы вы ни убивали, вы не сможете изменить нас.
Потом он сел в машину. Кортеж тронулся.
Генерал Владимиро Сальварес остался в аэропорту – ему надо было вылетать в Мексику, он был уверен, что все сделал правильно. Группа террористов обезврежена, пусть даже ценой гибели двадцати с лишним панамских полицейских.
Сначала никто так и не понял, что произошло. Конвой уже выехал на ту часть Корредор Сур, которая находилась над морем, дорога, кстати, не была перекрыта, просто на некотором расстоянии от кортежа двигались местные полицейские машины, расчищая путь. Машины кортежа прошли уже три четверти пути, как вдруг разом вскипела вода под опорами, и глухой гул был таким, как будто пробудился вулкан, а удар почувствовали даже постояльцы прибрежных отелей. Никто ничего не понял, машины не успели затормозить – все просто начало валиться в воду, как кубики замка, построенного ребенком, и тот же ребенок теперь – с чисто детской жестокостью разрушал свое творение.
Более полукилометра дороги рухнуло в воду, и спасения не было.

Исполняющий обязанности президента Колумбии ошибся в одном. Он считал, что обращается к людям, которые встали на неправильный путь, и надеялся на то, что они что-то поймут, но это давно было не так. Радикальные исламисты, многие – во втором, а то и в третьем поколении – давно утратили человеческий разум и превратились в диких зверей. В общем-то им было все равно, изменят они кого-то своими дикими актами террора или нет. Страшная война уничтожила смыслы и цели. Теперь они жгли, взрывали и убивали не ради того, чтобы что-то продемонстрировать и доказать обществу, и даже не ради того, чтобы доказать что-то самим себе, а ради того, чтобы было что рассказать Аллаху, когда тот заберет их к себе, и тем братьям, которые проследовали этим путем до них и теперь наслаждались верхними пределами рая. Террор стал для них частью их бытия, их смыслом существования, их способом попасть в рай после смерти.
И даже смерть не могла остановить их, потому что тот, кто погиб от руки кяфира, – тоже шахид. Каким-то образом на планете Земля выросли люди, которые любят смерть больше, чем другие любят жизнь.
И противопоставить им было нечего.

Сам Ликвидатор тем временем уже был в Коста-Рике. Небольшом, безвредном и беззащитном государстве, в котором не лили кровь, потому что это никому было и не нужно.
Он был в городишке со смешным названием Лимон, на самом побережье, он пересек несуществующую границу и намеревался немного отлежаться до того, как двинется дальше. Он знал, что колумбийские и панамские спецслужбы сейчас бросят все силы на отслеживание любой активности известных и новых игроков, чтобы понять, кто причастен к этому инциденту. В руки колумбийцев он попадать не собирался – те были известны изощренностью своих пыток.
Короче, Аллаху Акбар.
Техника, которую он применил, была проста и хорошо известна. Подставить известную фигуру, затем пожертвовать ею. И потом тихо сделать дело. Это был его фирменный ход, он не раз применял его. Если жертва ждет нападения – подставь кого-то вместо себя и потом сдай. Помоги жертве почувствовать, что она выиграла. И только когда она расслабится – тогда бей.
Так он убил крупнейшего мексиканского наркобарона из живших в то время. Тот знал, что мусульмане приговорили его к смерти за противодействие им. Тот думал, что, если он разбросает по улице разрубленные куски ихва, братьев, пришедших убить его, это кого-то остановит или кого-то испугает. Он даже не понял, как получил пулю, – после поимки джамаата, посланного, чтобы убить его, он расслабился. И он, видимо, искренне думал, что никто не знает адрес того гнездышка, которое он снимал своей молодой любовнице.
Он сильно ошибался.
Ликвидатор заселился на виллу, которая была заказана заранее, он вел себя как турист, ходил по улицам, ел севиче, снимал красоток. Его напарник следовал за ним, прикрывая его. Это был еще один уровень его защиты – если на него все-таки выйдут, то подумают, что террорист – его напарник, а не он сам.
Сообщение пришло, когда он сидел на деревянной веранде и ел рыбу, только утром выловленную местными рыбаками. От нечего делать он подключил коммуникатор и полез в банковскую программу, чтобы проверить состояние своего банковского счета.
И, к его удивлению, он обнаружил, что стал на миллион австралийских долларов богаче.
Нахмурившись, он свернул свой обед, расплатился по счету и покинул едальню. У уличного менялы валюты он купил левый мобильник и уже с него проверил свою электронную почту. Там было послание…
Послав ответ, телефон он оставил на скамейке – пусть украдут – и, сев в машину, покинул город. Через некоторое время он уже был в Сан-Хосе, столице страны. Там он нашел интернет-клуб, и, расплатившись сильно обесценившимися, но все еще по инерции принимавшимися во всей Латинской Америке долларами, купил себе час компьютерного времени. Клуб был предназначен для игр по Сети, потому тут были и перегородки, и очки для системы виртуальной реальности. Все это как нельзя лучше подходило для него.
Надев очки, он забрался в Интернет и поплыл по его мутным волнам. То, что ему было нужно, он нашел сразу. Интернет-бордель, один из многих, бесчисленное количество таких было разбросано по всей паутине Интернета. С тех пор как трехмерная реальность стала доступна обычному Интернету, пользователю стали доступны и такие… гм… удовольствия, как интернет-секс. Для него надо было иметь такие вот очки, потом… ну, некоторые изделия, какие и раньше продавали в секс-шопе, только раньше они не подключались к компьютеру. Ты заходил на такой вот сайт-бордель, оплачивал свое пребывание там, потом надевал… ну, то, что было подключено к компьютеру, на то самое место – и получал сеанс виртуального, но сильно похожего на реальный секса. На большинстве сайтов можно было заранее с помощью интернет-конструктора создать образ той девушки, с которой ты бы хотел заняться интернет-сексом: для этого следовало загрузить на сайт фото и видео нужной тебе девушки и подождать, пока программа сама смоделирует нужный образ. Таким образом, можно было «поиметь» кого угодно – свою соседку, коллегу по работе, Мэрилин Монро, Анджелину Джоли, негритянку, инопланетянку, таитянку. Причем не надо водить ее в ресторан, в кино, выгуливать, тратить деньги, уговаривать. Достаточно просто загрузить на сайт нужную программу и отмыть компьютерный гаджет от «прошлого раза».
И все.
Существовали программы бесплатные, типа «обмена сексом» для студентов и прочей малоимущей публики, были даже программы, где каждый загружал свой профиль (или то, что он представлял своим профилем), а партнера/партнершу подыскивала программа по методу случайных чисел – но то место, куда он зашел, было платным виртуальным борделем, причем очень дорогим. Надев очки и оплатив доступ, он оказался где-то на берегу моря, песок был белым, небо – голубым, волны – с мягким шелестом накатывались на берег – и он подумал, что вряд ли когда-то сможет увидеть это в реальности, даже если останется жив. Вдалеке была натянута сетка, и в пляжный волейбол играли девицы в откровенных купальниках, он понял, что должен пойти туда и с кем-то познакомиться… обычная схема привлечения клиентов в интернет-борделе, не комната и потасканные бабы в неглиже, от которых тошнит, а тонко разыгранная схема случайной связи на курорте. Он и пошел туда – но не дошел. Потому что появилась она.
– Эй…
Он услышал это, вздрогнул (по-настоящему) и обернулся. В паре метров от него стояла она – и он не знал, как она туда попала. Вообще он никогда не видел своего клиента (или клиентку – та почему-то предпочитала в Сети женские образы), но кое-что его в ней пугало. Даже его.
Сейчас она выбрала образ простой девчонки, чуть рыжеватые волосы и откровенный купальник. В ней не было ничего угрожающего, но почему-то он снова почувствовал себя не в своей тарелке. Например, как она проникла сюда – это вроде как место для мужчин и образы клиентов всегда мужские. Прикинулась лесби? Или…
– Пойдем…
Они отошли за плотные заросли кустов, там как по мановению волшебной палочки на земле появилось широкое одеяло. Она уселась на него, точнее – разлеглась, откровенно предлагая себя. Ликвидатор остался стоять.
– Давай…
Он покачал головой.
– Работа есть работа.
Она улыбнулась одновременно невинно и порочно.
– Ты не хочешь воспользоваться моментом? Давай, я обойдусь тебе бесплатно, не то что одна из тех девиц. Или у тебя уже не стоит? Бедняжечка.
– Что там у тебя? Говори, или я отключусь.
– У меня… скорее, у тебя. Есть задание, которое ты не довел до конца.
– Я не довел его до конца, потому что ты так сказала. У тебя семь пятниц на неделе.
Это было и правдой и неправдой одновременно. Он не мог отказаться от задания, взяв деньги. Но в то же время он понимал, что с того выстрела на Эйфелевой башне – охота за русским превратилась из сафари в кровавую схватку, в которой не только жертва, но и охотник рискует своей жизнью. Отмена задания была для него облегчением.
– Мм… все женщины такие. У тебя когда последний раз была женщина?
– Да пошла ты…
– К заданию надо вернуться. Только цели будут две.
– Это еще что за хрень?
– Его женщина. В Лондоне. Ты видел ее. Уберешь ее – потом дождешься, когда он вернется в Лондон. И уберешь его.
– Что за бред. Это кто придумал?
– Я… – она снова улыбнулась.
– План полное дерьмо. Он приедет и будет искать, кто это сделал. Полиция тоже будет искать…
– Лондон такой опасный город… всякое случается.
– Почему его нельзя просто пристрелить?
– Есть две причины. Первая – он постоянно перемещается. То он в Китае, то в Москве, то в Астане, то в Ташкенте, то еще где. Второе – его нельзя просто пристрелить, потому что я хочу другого. И я – плачу деньги.
– Жизнь дороже денег.
– Боишься его?
Она, может, и, сама того не зная, задела больное. Он и в самом деле боялся. Для людей его народа русские всегда были старшими братьями. Они били многих… они били японцев, били даже американцев. Но они никогда не били русских.
– Нет.
– Боишься…
Он вовремя свернул с опасного разговора.
– Сколько?
– А сколько ты хочешь?
– Миллион. Франков.
– Неплохо.
– Миллион за каждую цель.
Она облизала губы.
– Но это одна цель. Вторая – для того, чтобы добраться до главной.
– Нет, леди. Все люди равны. Миллион – умножить на два.
– Хорошо, – сказала она после секундного раздумья. Это тоже его напрягало – женщины обычно не умеют принимать решения. – Два миллиона. Счет тот же?
– Да.
– Когда начнешь?
– Сейчас же. Просто потребуется некоторое время для подготовки.
Вместо ответа она встала. Одеяло тут же испарилось, как будто бы его и не было.
– А зря ты все-таки… – сказала она. И тоже исчезла.
А он какое-то время стоял и тупо смотрел перед собой, понимая, что текут минуты, и за них потом надо будет платить.

Оперативный центр. Ташкент. 08 июля 2037 года

– Ворон два, входит в зону видимости…
– О’кей, подтверждаю, Ворон два в зоне видимости…
– Точка контакта!
– Уровень!
– Есть контакт! Картинка пошла.
На экране возникла картинка – горы, ущелье, натоптанная дорога…
– Есть картинка, контакт устойчивый.
– Ворон два – один начинает сканирование…
Я стоял во временном оперативном центре и смотрел на экран, куда транслировались данные с беспилотников формации «Ворон». Формация «Ворон» состояла из трех беспилотников, двух разведывательных и одного ударного, вооруженного четырьмя ракетами с термобарической головной частью. Все три были одного типа и назывались «Пустынный лунь», их производил Китай, и они представляли собой копию американских беспилотников «MQ-9 Reaper». Довольно устаревшая модель, американцы давно, еще в двадцатые, начали переходить на турбореактивные… но где сейчас та Америка?
Во-во.
Схема использования БПЛА мало отличалась от принятой еще в Афганистане – два разведывательных и один – ударный, работающий в режиме максимальной экономии топлива, с тем чтобы не отличаться продолжительностью полета от разведывательной версии. Вот и сейчас пока разведчики сканировали местность, ударный – описывал большие круги в режиме максимальной экономии топлива. Если разведывательные БПЛА найдут цель – ударный выйдет на нее и расстреляет. Именно так обычно применяли БПЛА американцы – в отличие от растиражированной фильмами схемы обычно подсвечивает цель лазером один БПЛА, а наносит удар другой.
Пока что все шло более-менее по плану. Сопротивление в бывшей Киргизии плавно разрасталось – я сознательно не форсировал события, потому что мне надо было, чтобы народ сам поднялся и именно против исламистов и ислама – а не так, чтобы мы его освободили. Думаете, нам так сложно было бы захватить весь Кыргызстан и вообще все пустынные республики бывшего СССР? Техника восстанавливалась, доходы от торговли позволяли привлекать людей, а генерал Фань потихоньку останавливал поток боеприпасов из Китая в страны бывшего СССР. А вы думаете – как? Вот эти вот бородатые – о’кей, они начал производить «калашниковы» и что-то типа гибрида «калашникова» и «СВД» и еще много чего – примерно по той же самой схеме, по которой оружие производится… производилось в Дарра Адам Хель. Для производства примитивного оружия не так много надо: три станка, токарный, фрезерный и сверлильный, металлические заготовки, дерево на цевье, рукоятку и приклад. «АК» из Дарра Адам Хель стреляет три-четыре магазина, потом начинаются задержки – но обычно моджахед за это время успевает либо добыть трофей, либо стать шахидом. А вот патроны… вот патроны так не сделаешь, патрон – намного более сложная в производстве штука, чем сам автомат, и для него нужен специализированный завод. Завода не сделали, и потому патроны поставлял Китай, контрабандой их ввозили и из России. В нужный момент, если оба этих канала поставки встанут… дальше сами понимаете.
Вопрос в том, что от «освобожденных народов» не дождешься благодарности. Как только ты их «освободил», они садятся тебе на шею, а когда ты возмущаешься – начинают вспоминать, как хорошо было при талибах… или там еще ком. И как только возвращаются проповедники «истинного ислама» – они встречают их и начинается то же самое.
Поверьте, я знаю, о чем говорю. Мне довелось говорить с семидесятилетним стариком, ветераном Афганистана. Мне довелось воевать бок о бок с американцем, который в свое время приехал в Россию сражаться за Новороссию, да так тут и осел. Вот у нас, русских, видимо, в крови слова бессмертного Данилы Багрова из «Брата» – а Америке-то кирдык. Ну, вот сейчас точно кирдык – и что? А если посмотреть в прошлое – что плохого Америка сделала в Афганистане? Когда они пришли туда – Кабул был как Дрезден после бомбежки. Не было ни еды, ни воды, ни лекарств, ни правительства, которое за что-то бы отвечало: когда американцы заняли Государственный банк Афганистана, они нашли там в хранилищах кипы старых денег… понимаете, эти деньги настолько обесценились, что их даже никто не стал воровать. Они были никому не нужны даже даром. Когда же американцы уходили, они оставили после себя пусть проблемную, но все же страну. Были деньги, правительство, полиция, армия. Люди торговали, в Кандагаре, том самом городе, где жители говорили «мы все талибы», сложился даже своеобразный даун-таун, пусть и в шестнадцать этажей офисные комплексы, но по меркам Афганистана это небоскребы. В Кабуле строилось жилье, в Джелалабаде… но когда американцы ушли – почти сразу все разодрались, а потом население чуть ли не с цветами встречало отряды Талибана, это те самые, которые в 2001 году бежали из полумертвого Кабула, а сейчас они возвращались, и люди их встречали, и записывались в бандотряды, в джамааты, чтобы идти на север и джихадить. Вот это – как понимать и как расценивать? По мне – никак не надо понимать и никак расценивать – людей не изменишь, особенно взрослых. Надо просто понимать, что ты должен помогать, а не делать работу за них. Пусть те же таджики, узбеки, киргизы сами вышвырнут всю эту нечисть со своей земли на радиоактивные пустоши. Пусть они прольют кровь, пусть салафиты сожгут их деревни, уведут их скот, изнасилуют их жен, обратят в рабство их сыновей и дочерей. Только тогда у них будут кровные счеты, только тогда они начнут сражаться по-настоящему, без дурака. И только после такой войны они начнут убивать проповедников чистого ислама и изгонять тех, кто заражен исламом, из селений и из страны.
Короче говоря, я провоцировал одновременно и гражданскую войну в регионе и сепаратистское движение против Халифата. Они в свое время преуспели в этом, так пусть же попробуют свое, густо приправленное человеческой кровью блюдо.
Жесток ли я? Нет, не думаю. Во-первых, когда мы вели бои в регионе, от нашей роты осталось в живых одиннадцать человек. За это кто-то должен платить… и не стоит сваливать вину только на афганцев и пакистанцев, которые тронулись на север с оружием, спасаясь от ядерной войны. Местные с радостью их принимали, записывались в их отряды, расправлялись с русскими, до каких могли дотянуться, потом шли воевать уже с Россией – с той самой Россией, которая когда-то строила здесь дороги, города, заводы, университеты и больницы, которая подняла их с земли и дала нормальное существование, а не как в Афганистане или в Африке. Во-вторых, свобода только тогда ценится, когда добывается своими руками и оплачивается своей кровью, а не когда тебе ее дал кто-то. В-третьих, я вывозил из региона их семьи, чтобы они не становились жертвами исламских карателей, и давал им хорошее оружие – лучшее из того, что они могли освоить. Я был честен с ними, и когда они вставали и брали в руки оружие – я не вел переговоров об их судьбе за их спиной и не шантажировал их поставками оружия и патронов. Самолеты исправно летали, сбрасывая в зону конфликта все новые и новые грузы… и пусть все так и идет…
Но были и другие точки приложения усилий.
Ферганская долина.
Это место было горячей точкой с самого начала, потому что Ферганская долина располагалась на территории трех государств и плотность населения в ней была самой большой в Центральной Азии. Беспорядки там были еще со времен СССР – за пахотные земли, за воду. Они продолжились и после СССР, только в более кровавой форме, потому что сдерживающих факторов больше не было. Решение этой проблемы сумели найти только религиозные экстремисты – они погрузили всю Среднюю Азию в такую отчаянную безысходность, что человек другого народа стал восприниматься не как конкурент в войне за ресурсы – а как брат по несчастью, по забитой и беспросветной жизни.
В Ферганской долине, одном из немногих мест в регионе, которое было плотно населено, активно велась религиозная пропаганда и существовали религиозные школы и университеты – медресе и дар аль-улюм. Так же – медресе – назывались и лагеря подготовки боевиков, которых тут тоже хватало. Они располагались в горах и некоторые из них уже привлекли мое внимание…
– Есть. Множественные источники тепла.
– Фокусируюсь. Отстройка от помех.
– Запущена.
– Опознание.
– Включено…
– Двадцать палаток. Судя по тепловым отметкам, более ста целей.
– Подтверждаю.
Среди моих операторов были и те, кто помнил старые времена. Что-то тогда было проще, что-то сложнее. Мне, например, нет никакой нужды звонить президенту и просить разрешения на удар. Теперь с этим проще – как каждый из них творит то, что хочет, ради установления таухида на всей земле – так и я имею право послать их в ад экспрессом. Чем сейчас и займусь.
– Сэр, решение?
– Подтвердите, что видите оружие, – сказал я.
– Подтверждаю, сэр.
– Подтверждаю, отметки от оружия, сэр.
– Уничтожьте их.
– Есть, сэр. Внимание, у нас есть добро. Ворон три, начать расчет залпа.
– Принято, захожу на курс атаки, подхожу справа.
– Справа чисто.
– Ворон один, очистить зону, уходи на курс триста двадцать.
– Есть курс триста двадцать. Зона очищена.
– Ворон два, лазерное прицеливание, обозначить цели.
– Ворон три, есть лазерное прицеливание. Отметки устойчивы!
Если раньше один аппарат мог подсвечивать только одну цель, то теперь – до восьми и на автосопровождение – до ста.
– Цель в зоне поражения. Время над целью семь секунд. Есть захват целей, есть сопровождение. Мастер – ключ активирован. Первая пошла. Вторая пошла. Третья пошла. Четвертая пошла! Все ракеты выпущены!
– Ворон два, наблюдаю разрывы.
Я тоже это видел. Как белесые кляксы в самой гуще палаток, так, чтобы зацепить как можно больше талибов. Я их называю так потому, что талиб – дословно «студент, ищущий знаний». Да, там есть и четырнадцатилетние, но все они пошли не в религиозную школу, они пошли в школу боевиков, учиться, как убивать неверных. И чем меньше их – тем будет лучше. Нам всем. Мне плевать, виновны они в чем-то перед нами или нет. Лучше, если они не успеют ни в чем перед нами провиниться.
– Ворон один, оцените результаты удара.
– Вас понял, иду по кругу.
– Ворон три, ложусь на курс возврата…
– Подтверждаю.
– Цели поражены, отличное накрытие.
– Я вас понял…
Я молча повернулся и вышел из центра управления БПЛА. Надо немного поспать… если получится.
Немного поспать…

Ни амира Ильяса, ни Сулеймана с его людьми в лагере в момент удара не было.
Не желая посвящать кого-то в истинное количество имеющегося оружия и в его происхождение, они взяли всю работу с оружием на свои плечи. Вечером они уходили в долгий путь к пещере и добирались к ней только потемну. Там они начинали работать с оружием… оружие надо было расконсервировать, проверить, пристрелять. Все в заводской смазке, часть какое-то время лежала на складах. Пристреливали с использованием лазерного комплекта для пристрелки, патроны тратить не хотели, да и шуметь тоже. Затем комплектовали магазинами, прицелами, глушителями, если были и если надо, боекомплектами, смазывали и все вместе упаковывали в мешки – мешков-то как раз у них было вдоволь. Все это они постепенно начнут переправлять в новые лагеря подготовки – каждый из них обоснует свой лагерь и станет там амиром. Это примерно как на Руси организовывали монастыри. То же самое.
Помимо этого в долгих беседах, с ветошью в руках, пропахшие консервационной и нейтральной смазкой, сталью и потом, они вели долгие беседы о жизни. И если бы кто-то из совета амиров и даже алим подслушали эти беседы – им пришел бы конец. Пусть не сразу – но конец. С гарантией. Их не оставили бы в живых потому, что люди с такими взглядами просто опасны, они не живут в свое удовольствие сами и не дают жить другим. Они не дают содержать рабов, употреблять по вечерам харам, содержать гаремы из маленьких девочек или мальчиков, спокойно созерцать то, как народ гибнет в нищете, в то время как ты построил дворец и окружил его забором. Даже если они ничего не говорят тебе – их глаза страшнее их слов. А ведь толпа – страшный зверь, и не раз отчаяние бросало людей на пулеметы…
Они говорили об Осаме бен Ладене. Об СССР и его экономическом опыте – об этом рассказывал амир Ильяс, он сам был совсем маленьким, когда рухнул СССР, но кое-что помнил, в то время как все остальные не знали точно, что означает это странное слово СССР. Они говорили об Афганистане и Сирии, о Ливии и Ираке – этих стран давно не было, но люди, помнящие их, остались и опыт остался. Они пытались понять, где они допустили ошибку. Как так получилось, что власть, которая вроде основывается на шариате, стала худшим врагом народа. Как получилось так, что герои джихада так отошли от шариата и, по сути, стали тиранами, еще худшими, чем были неверные…
Они много говорили. И в этих разговорах сначала рождалась мечта. А потом рождалась ИДЕЯ. Страшнее которой для Халифата не было ничего. Потому что как говаривал еще Виктор Гюго – имя, для молодых джихадистов ничего не говорившее, – страшнее всех армий мира идея, время которой пришло…
Аллаху Акбар…
– Абу Нури… – спросил Сулейман.
– А? – отозвался амир Ильяс. Он как раз разобрал пехотный вариант пулемета «ПКТ», производства Арсенал, Болгария, 2029 года, и отчищал его от приставшей консервационной смазки.
– Скажите, вы так хорошо говорили про людей руси. Но ведь они воюют с нами и убивают нас, разве не так?
Амир Ильяс кашлянул.
– Ты должен различать действия правительства, Сулейман, и действия простых людей.
– Но разве солдаты – не выходцы из тех же простых людей, эфенди?
– Да, это так. Но есть разница. Ты должен понимать, Сулейман, что джихад мечом – не единственный джихад из возможных. Более того, джихад сердца более предпочтителен, чем джихад языка, джихад языка более предпочтителен, чем джихад руки, джихад руки более предпочтителен, чем джихад меча. И это правильно – потому что если ты вышел на пути Аллаха, в то время как в твоем доме творится всяческий харам, Аллах никогда не даст тебе победы над врагом. И джихад меча следует делать только тогда, когда иного выхода не остается. Я много сражался, Сулейман, и я видел людей разных народов в бою. И нет из джахилей народа, который вел бы себя в бою достойнее, чем русские. Это же говорят многие афганцы со слов своих дедов.
– Но они все равно остаются джахилями и упорствуют в своей джахилии.
– Да, но среди их народа меньше грязи и разврата, чем у многих других. Посмотри на Европу. Они не просто не верят в Аллаха Всевышнего, они делают все, чтобы вызвать его гнев. Они предаются самому омерзительному разврату, среди них полно мужеложников и тех, кто делает никахи с животными. Хуже того, они заключают браки с подобными им, и ходят молиться Пророку Исе и требуют, чтобы в их церквях освящали такие браки – что вызывает нестерпимый гнев Аллаха и многочисленные кары на них. Они готовы в любой момент предать друг друга и за деньги, и просто так. Они не живут семьями, а дети получают воспитание не от отцов, а от государства. Детей отбирают из семей и отдают в другие семьи. Они готовы отдавать своих детей в другую страну и людям другой религии, в то время как у нас если женщина осталась вдовой, мужчины этой семьи должны позаботиться о ней, иначе они покроют себя позором. Они придумали такое развлечение, как виртуальный секс…
– Что это такое, эфенди? – удивленно спросил один из моджахедов.
– Да ничего. – Амир Ильяс вовремя опомнился, поняв, что его собеседники никогда не видели компьютер. – Это еще одна мерзость, отвратительная Аллаху. И обратить их в веру попросту невозможно – если они и примут ислам, то будут лицемерить и дальше заниматься отвратительными делами, радующими шайтана. Но русские – несмотря на то что они кяфиры, – они соблюдают многие запреты шариата, воздерживаются от недозволенного. Вот почему Аллах позволил именно им победить нас, и вот почему Аллах унизил и разгромил американцев и европейцев, которые пришли на земли ислама и которые…
Громыхнул гром. Сулейман поднял голову от снайперской винтовки – он установил прицел и пытался понять, насколько правильно он это сделал. Конечно, с помощью лазера снайперскую винтовку не пристреляешь, там надо будет потом еще заниматься.
Еще один разрыв.
– О, Аллах…
Еще.
– Надо идти туда! – встал Иса, один из моджахедов.
– Нет! – Амир Ильяс преградил ему путь, он один знал, что такое удары дронов и как это бывает. – Не ходи! Всем оставаться на месте!
В голове было только одно – знают ли они про пещеру. Сама пещера – неуязвима даже для бомбежки, но если они знают – то могут послать сюда барражирующий дрон – самоубийцу.
– Но там наши братья! – возразил Сулейман.
– Если вы верите мне – не ходите.

К лагерю они добрались только к середине следующего дня, когда, по расчетам амира Ильяса, дроны, которые могли барражировать над местностью, чтобы оценить результаты удара и понять, кто и как будет реагировать, – ушли.
Разорванные палатки, сбитый осколками флаг, белый, с черной вязью шахады, афганский. И трупы, трупы, трупы. Немногие из выживших пытались помочь тем, кто уцелел. Но большинство раненых к этому времени умерли.
– О, Аллах… – Сулейман поднял взгляд к небу.
– Нет! – Амир Ильяс дернул своего ученика за рукав. – Больше не смотри в небо. Никогда.
– Слушаюсь, эфенди… – сказал Сулейман.
– Потом поймешь почему. Как ты говорил, когда нес потери?
– Те, кто стал шахидом, сражаясь на пути Аллаха, не мертвы. Нет, они живы, они у Господа получают свой удел.
– Так и есть…
Амир Ильяс пошел к своей палатке, тоже сорванной взрывом, покопался в остатках и нашел телефон. Телефон ему дал амир Ислам. Он вставил аккумулятор и начал набирать номер.
– Что он делает? – спросил Иса. – Звонит кяфирам?
Сулейман больно ударил Ису по ноге.
– Неужели кто-то из вас сомневается в нашем учителе? Мы – это то, что он сделал из нас. Из всех, кого я видел, нет человека, более близкого к Аллаху, чем он. Неужели вы сомневаетесь?
– Аллаху Акбар, – испуганно сказал Иса.
Аллаху Акбар…

– Привет…
Она улыбнулась. Нет более привлекательной улыбки на земле, чем ее улыбка.
– Что делаешь?
– Стою в пробке, как видишь.
Мой звонок застал Настю в машине. Камера была установлена наверху, там, где в мои времена было зеркальце для водителя, и я видел ее всю – загорелую, в коротком ярком платье-сарафане.
– …Я знаю, что бы ты сказал…
– И что же?
– По крайней мере, машина подзарядится.
– Ты хорошо меня узнала…
– Ну… не так хорошо, как хотела бы. Как ты там?
– Как прошел показ? – сменил тему я.
– Отлично. Получила больше заказов, чем рассчитывала. Придется нанимать помощницу. Или, – она проказливо улыбнулась, – помощника.
– Не шути так с человеком, у которого есть в распоряжении боевые дроны.
Она сразу перестала улыбаться. Это всегда происходило, когда я начинал говорить о чем-то подобном. Она очень боялась всего этого.
– Револьвер при тебе?
– Да.
– Не обижайся. Мне спокойнее, когда он с тобой. Это как бы частичка меня.
– Ты шутишь?
Да уж. 
– Извини…
В самом деле какой-то я… ненормальный. Причем конкретно.
– Как бизнес?
– Отлично. Торгуем потихоньку. Уже выходим на окупаемость. На прибыль чуть попозже.
– Отлично…
У нас всегда было так… или почти всегда. Разговор, начинавшийся просто отлично, как-то исчерпывался, и ни она, ни я не знали, как его закончить. Просто мы всегда были очень разными людьми.
Несколько раз я брал ее на стрельбище. Лучше бы я этого не делал. Некоторые женщины любят такие вещи… я знал одну дамочку из ВВС, она была до предела откровенной – армия ее привлекала огромным количеством мужиков… и это было честно и намного более нормально, чем британский принц, в отношении которого вся страна спорит, в какой брак он должен вступить – в обычный или в гомосексуальный. Но Настя была совсем не такой…
На сей раз нас прервали. Я посмотрел на телефон, скривился.
– Черт…
– Ответь.
Телефон продолжал звонить. Я переводил взгляд с одного на другое.
– Ответь, это же по работе.
– Ладно. Выбирайся из этой пробки.
– Люблю тебя.
– И я.
Нажимая на кнопку «ответить», мне вдруг пришло в голову, что она ни разу не задала мне вопрос – с кем я тут и не наставляю ли я ей рога. Она никогда мне таких вопросов не задавала – но тем хуже для меня, потому что я чувствую себя полным козлом.
Нет, не потому, что я изменяю тут ей направо-налево. Просто я чувствую, что недостоин тех чувств, которые она ко мне испытывает. И я не могу дать ей того, что она дает мне.
– Слушаю. Можете не называться.
– Надо поговорить. Как можно быстрее.
– Где?
– Выбирайте место сами…

Территория Халифата. Ночь на 09 июля 2037 года

Воистину, те, кто не верует, расходуют имущество свое на то, чтобы отвратить [людей] от пути Аллаха. И будут продолжать они тратить, но потом придется им пожалеть, потом будут побеждены они. И те, кто не верует, будут собраны все вместе в аду…
Аль-Анфаль (Трофеи) 

Что для вас значит «надо срочно встретиться и поговорить»?
Наверное, вы бронируете столик или просто назначаете место встречи где-нибудь в центре и идете в кафе. Ну, или заказываете номер в отеле, если встречаетесь с дамой и есть надежда на продолжение после этой встречи. Как-то так. При отелях чаще всего неплохие рестораны, так что очень удобно.
Но в Халифате слова «встретимся и поговорим» имеют совсем другое значение…
Свет в десантном отсеке конвертоплана «Пустельга» в варианте SR – поиск и спасение – выключили сразу после взлета из Ташкента. Десантный отсек был рассчитан на шестнадцать человек или двенадцать с тяжелым снаряжением – конвертоплан создавался для заброски групп спецназа за линию фронта, и вместимость десантного отсека рассчитывали исходя из этого. Сейчас в десантном отсеке было восемь человек, не считая меня. Это то, что ваххабитские амиры называют «личный джамаат» – то есть телохранители.
В полной темноте мы пересекли линию фронта. Она выделялась сразу после огней Ташкента, пусть и редких, но огней – беспросветный и страшный мрак…
Какого хрена ему от меня нужно?
Я догадывался, что это как-то связано с ударом. Я сильно сомневался, что амир Ислам собирается отомстить мне за него или заманить в ловушку, – я имел дело с ним и прекрасно понял его – авантюрист и блестящий приспособленец с незаурядным умом и великолепными организаторскими способностями. Он молится Аллаху, но если надо – он будет молиться на телевизор. Кто бы ни погиб там в том лагере – ему плевать, ему будет плевать на смерть любого, кроме себя самого. Люди для него – не более чем пешки.
Пока летим… можно немного расслабиться, отойти от безумной гонки со временем, от бега с препятствиями под названием «бизнес в Центральной Азии» и немного подумать. Один из уроков, которые преподнесла мне жизнь и которые я усвоил, – никогда ни за что не берись, если не представляешь себе конечный результат. А в том деле, которое я затеял, – как я себе представляю конечный результат?
Сейчас прорисовывается два варианта. Первый – создается новое государство, во главе его каким-то образом становится амир Ислам или его подставной человек. Второй – регион отдается Китаю, и они там делают все, что считают нужным.
Почему не России? По одной простой причине: не потянем. Это, может быть, не понимают некоторые «патриоты», точнее горе-патриоты – но это понимаю я, это понимает генерал Фань Сяолинь, это понимает любой здравомыслящий человек. Единственно, о чем может идти речь, – о территории бывшего Казахстана и о части Узбекистана с Ташкентом. То есть о предгорьях – просто потому, что мы их контролируем. И то я бы отдал Китаю и это.
Будем реалистами. Мы сейчас – первые по территории, наша территория значительно увеличилась за последнее время и составляет одну седьмую часть земной поверхности. На этой территории проживает – после всех потерь, после утраты Кавказа, после потерь Третьей мировой, но с учетом и беженцев, и населения присоединенных стран – от двухсот сорока до двухсот пятидесяти миллионов человек. Китай занимает много меньшую территорию, и его население больше миллиарда.
Зачем нам претендовать на территорию бывшей нашей Средней Азии? Зачем нам создавать предпосылки для будущей войны с Китаем, которая угробит и нас, и, скорее всего, весь мир в придачу. Не проще ли отдать эти территории Китаю и занять его внимание на следующие двадцать-тридцать лет. А за это время модернизировать собственную страну?
Сколько земли нам еще не хватает? 
Еще один животрепещущий вопрос: мы готовы истреблять?
Когда началась война – восстал Кавказ. Людей положили миллионы, пока отбивались. Когда отмороженная на всю голову орда хлынула на Россию через южные границы, спецназ, нас, внутренние войска, потом части регулярной армии бросили отбивать это нападение. Притом что у нас было химическое, биологическое и ядерное оружие – но вместо того, чтобы применить все это, нас бросили туда. Были ситуации, когда мы отбивались при пятидесятикратном превосходстве противника. И только тогда, когда стало понятно, что Орду не удержать, что они прорываются в Поволжье, где их уже ждут – только тогда применили химическое оружие. И то только по Халифату вместо того, чтобы залить зарином и Кавказ. И до сих пор мы сомневаемся в том, правильно ли мы поступили.
Китайцы поступили проще. Когда стало понятно, что идет Третья мировая война и что эта война идет с исламом, они просто истребили всех мусульман в своей стране. Об этом мало кто знает… я спрашивал и Фаня, и многих других – никто мне не ответил, а Фань открыто сказал, что, задавая такие вопросы, я наживаю себе врагов.
Но шила в мешке не утаить. Те, кто знаком с тайнами Китая, прекрасно знает, что было принято решение истребить всех мусульман. Их и истребили. Всех, включая детей. Где-то убили уколами, где-то отправили в газовую камеру (у китайцев есть передвижные машины-душегубки до сих пор), где-то вывезли за город и расстреляли, над некоторыми местностями с самолетов распылили ядовитый газ. Заодно истребили множество нелегальных мигрантов – все в добрых традициях тридцать седьмого года, в каждом китайском городе есть телефон, куда можно позвонить и сообщить о мигрантах – приедут и увезут. Потом трупы закопали и стали жить как раньше. И сейчас не говорят об этом, а тот, кто говорит, наживает себе врагов. Они просто считают, что этого никогда не было. Детям не рассказывают. А внуки помнить уже не будут.
Мы так не можем. Потому что мы – русские. Для нас каждый человек – образ Божий. А они – смогут. Потому что они – китайцы. Коллективисты. Для них имеет значение лишь выживание их общества, которому пять тысяч лет. Если для этого надо истребить его часть, они на это пойдут и никогда не раскаются в этом. Это мы ищем какую-то абсолютную правду или неправду в тридцать седьмом годе. Они могут просто сказать – Мао на шестьдесят процентов был прав и на сорок – неправ. А Дэн был прав на семьдесят и неправ на тридцать. И то, что в эти тридцать, сорок процентов входят миллионы загубленных душ… ну, что ж. Были неправы.
И потому восстанавливать и реколонизировать те земли, которые находятся сейчас под исламом, должен Китай. Мы просто не справимся. И дело не в том, что у нас по-прежнему земли больше, чем людей. А в том, что реколонизация и демонтаж Халифата – это уже понятно – потребует крови десятков миллионов. Наивно полагать, что те, кто встал на путь Аллаха, с него сойдут. Те, кто торговал рабами и содержал рабов, перестанут это делать. Те, кто проповедовал, откажутся и дальше собирать закят и жить за счет общества. Тот, кто бунтовал против власти и подрывал ее всеми возможными способами, станет государственником.
И единственный выход из всего этого – это убить. Возможно, не сразу, постепенно, но всех убить. Убить всех тех, кто участвовал в джихаде. Убить всех тех, кто торговал рабами. Убить всех тех, кто отрезал головы и топил собственных дочерей в бассейне, чтобы спасти свою «честь».
Мы так не сможем. Мы на это не пойдем. Потому что мы русские. А китайцы на это пойдут. Потому что они китайцы.
Но смогу ли на это пойти я? Я ведь тоже русский.
Второй вариант нарисовался совсем недавно, уже в процессе. Амир Ислам. Хитрый, циничный, с выдающимися манипуляторскими и организаторскими способностями. Явно получивший западное образование, но принявший ислам по соображениям выгоды. Наркоторговец с собственным видением мира и далеко идущими политическими амбициями. Насколько я могу его оценить – он вполне может возглавить мусульманское государство – но «цивилизованное», как раньше были цивилизованными эмираты Персидского залива. И государство, которое будет враждой и противовесом Халифату.
Вопрос в том, что будет с этим дальше.
Вопрос даже не в наркоторговле, которая будет цвести там пышным цветом. Вопрос в том, правильно ли менять шило на мыло.
Ведь если чему-то меня и научила прошедшая война – так это тому, что ислам враждебен в принципе. Да, я понимаю, что ислам – всего лишь средство, религия борьбы, такая же, как раньше был коммунизм. Но от этого легче не становится.
Я представляю, что будет, когда амир Ислам придет к власти. Он достаточно умен для того, чтобы понимать, – в новом государстве должен быть наполнен не только его карман. Он будет создавать нечто вроде среднего класса, но на исламско-халифатовский манер. Численностью примерно десять-пятнадцать процентов от всего общества. Это торговцы, это люди, занимающиеся каким-то примитивным производством и получающие выгоду от дешевой рабочей силы, это плантаторы-рабовладельцы, это все, кто связан с наркомафией. От меня он захочет получить оружие в количестве достаточном, чтобы поддерживать статус-кво. А религию придумывать не надо, оставит ислам.
Вот только будет небольшая проблема. Предыдущий мир взорвался от несправедливости. Он взорвался даже не от того, что кто-то был беден, а кто-то – богат. А от того, что пришло понимание: это – навсегда. Тот, кто был бедным, навсегда будет бедным, а кто будет богатым – навсегда останется богатым. И в критической ситуации – за богатых просто никто не встал. Они были чужими для общества, а общество – было чужим для них.
И, насколько я понимаю моего… то ли агента, то ли партнера по переговорам – он будет строить именно такое общество. Общество, где меньшинство, причем подавляющее меньшинство, контролирует большинство с помощью религии, манипуляций, точечного подавления наиболее опасных народных лидеров.
За счет чего будут жить? Никто не уступит амиру Исламу место на своих рынках, никто не даст ему кредитов, заодно попытаются и подгадить как будущему возможному конкуренту… все-таки по сравнению с Китаем труд тут может быть очень дешев, это есть. Хотелось бы верить, что это сыграет… в конце концов, тут осталась еще кое-какая инфраструктура, есть огромный рынок сбыта, на котором нет вообще ничего, пусты все ниши – приходи и бери, было бы чем платить. Но я, опытный и много плохого видевший человек, предполагать такого не могу. Скорее всего, правление новой элиты, под какой бы ислам они ни камуфлировались, закончится одним из двух. Либо элита, в попытке направить агрессию стада в правильном направлении бросит его на джихад против России или против Китая. Либо начнется восстание и эту власть сметут. И вопрос тогда будет в том, какая власть придет ей на смену. В девяносто первом рухнула другая страна и другая власть, на место коммунизму пришел радикальный антикоммунизм. Это – один из вариантов. Когда сметают и власть и идеологию, заменяя ее другой, противоположной первой. Второй вариант – это когда власть меняется, но идеология остается и даже в более радикальном варианте, чем была. Предыдущая власть обвиняется в отходе от норм и принципов предыдущей идеологии, чем и объясняются все жизненные трудности. И чтобы выйти на правильный путь и решить все проблемы, надо просто вернуться к истокам, к деяниям праведных предков, и так далее, и тому подобное.
То есть на месте Халифата возникнет еще более радикальное образование. И следующий вопрос – против кого оно будет дружить. Ему будет нужен враг. Всем государствам подобного типа всегда нужен враг. Вопрос в том, кого оно сделает своим главным врагом. Россию – или…
– Есть сигнал!
Ну, вот. Если на склоне горы не засели ракетчики с китайскими пусковыми установками, сейчас приземлимся…

– Десять метров! Пять метров! Три метра! Один метр! Касание!
Приземлились…
– Возможный контакт на семь часов!
– Враждебности не проявляет.
– Не стрелять! Не стрелять!
Второй конвертоплан – он канонерский, там установлена кабина стрелка, какую обычно использовали при проводках конвоев, и в нем установлен скорострельный пулемет калибра 12,7 польского производства. И это не считая трех других пулеметов и сбрасываемых дронов-самоубийц. Так что если кто что задумал недоброе…
– Можно!
– Выдвигаемся.
Это – уже мне…

Амир Ислам на сей раз был одет в типично европейский костюм, качество которого я смог оценить даже при тусклом свете разбросанных ХИСов. Все-таки я стал немного англичанином… а англичане умеют ценить хорошую одежду. На свете есть только две страны, где можно хорошо одеться хэнд-мейд и где по-прежнему поход к портному предпочитают походу в гипермаркет или бутик известного бренда. Это Великобритания и Речь Посполита.
– Салам алейкум, – сказал я.
– Ва алейкум, – сказал в ответ амир Ислам, подчеркивая и собственную принадлежность к исламу, и мою принадлежность к куфару – надо поговорить. Не в машине.
Я сделал жест охране, чтобы не следовали за мной, и примерно такой же сделал амир Ислам.
Мы отошли в сторону. Это была часть Ферганской долины, но широкая часть – горы были рядом, а вниз, во мрак, уходила дорога. Я вынужден был надеть очки с функцией ночного видения – ночью ходить по незнакомым горам смертельно опасно, каждый шаг может стать последним…
Мир предстал передо мной в серой дымке, внизу, оказывается, лежало селение… в нем не было ни одного огня…
– Я всегда вижу, где проходит граница, – пробормотал я.
– По огням? – спросил амир Ислам.
– Да.
– Для многих здесь единственный свет – это свет, исходящий от единственно верного учения…
– Когда-то давно в моей стране тоже было единственно верное учение. Кончилось это плохо. Но одно несомненно – вместе с единственно верным учением в той стране был и свет…
– Для чего вы нанесли удар беспилотниками по лагерю? – спросил амир Ислам.
Я пожал плечами.
– Просто потому, что была такая возможность. Там находился лагерь подготовки боевиков, довольно крупный, готовящих джихадистов для войны южнее Долины. Там сражаются мои люди… обеспечивающие удар, не более того.
– Вам следовало бы предупредить меня о своих планах.
Происходи это еще несколько лет назад – я бы рассмеялся этому типу в лицо. Тогда я был неплохим группником, удачливым, способным и заработать денег, и вывести своих людей назад. Но у меня не было стратегического видения ситуации. Я не знал и не хотел знать нюансов, для меня бородатые были «клиентами», рожами в прицеле. Я не знал и не хотел знать, что этот мир сложен и далеко не монолитен, в отличие от нашего мира. Тогда я бы просто рассмеялся в лицо в ответ на предложение одного из амиров сообщать ему о целях бомбовых ударов.
Но тогда – не сейчас.
– А в чем проблема? Это был лагерь экстремистов, на него были данные. Там была школа подготовки боевиков, возглавляемая неким Ильясом.
– Проблема в том… – медленно сказал амир Ислам, – что Ильяс-праведник является моим агентом. И вы сильно навредили мне своими слоновьими действиями…
– Как вы видите сотрудничество с исламскими экстремистами? – устало спросил я. – Вы понимаете, что они не продаются и не покупаются? Их нельзя купить ни деньгами, ни обещанием доходов от наркотранзита.
Амир Ислам вместо ответа махнул рукой, крикнул короткую команду. Я расслышал слово «шай» – чай.
– Сейчас принесут чай. Каркаде, если не возражаете. Знаете, что это такое?
– Да. Чай из лепестков суданской розы. Он не радиоактивный?
– Нет, он из моего сада, – сказал амир Ислам, – на самом деле, одна из ваших проблем в том, что вы все меряете деньгами. И не хотите задумываться над тем, что будет, когда деньги кончатся. Афганистан пал, когда кончились деньги на его оккупацию. Ирак пал, когда кончились деньги на его оккупацию.
– Скорее кончились не деньги, а терпение.
– Сказано – они будут расходовать, чтобы отвратить вас от религии Аллаха. И они израсходуют все, что у них есть, потом они потерпят убыток, потом они будут повергнуты. Согласитесь – эти строки, написанные сотни лет тому назад, как нельзя точно отражают то, что произошло.
– Возможно. Но терпение кончилось еще раньше – как и понимание того, какого дьявола происходит? Вы действительно считаете, что вам удастся контролировать радикалов?
– Да.
– Как?
– С помощью манхаджа усамитов. Вы знаете, что это такое?
– Второе пришествие…
– Именно. Вы не были на джихаде и не знаете, что это такое. Вы не жили среди арабов и не знаете, каковы они. Я – жил. На словах они правоверные – но клянусь Аллахом, я не видел более лицемерных и заносчивых людей. Те, кто богат, рождается с золотой ложкой во рту, ничего не добивается своим трудом, все получают от семьи, от родителей. Потом они восстают против диктата семьи, но если в Америке восстать против диктата семьи означает убежать из дома, то в Аравии – присоединиться к джихаду, а потом шантажировать родителей, требуя все новых и новых перечислений на джихад. Те, кто беден, понимают, что они бедны, и ничем не отличаются от такого же бедняка из Йемена, Пакистана, Судана или Афганистана, за исключением одного – они родились на земле, по которой ступала нога Пророка Мухаммада, они говорят на том же языке, на котором говорил Пророк Мухаммад, – и в силу этого они выше всех других, они могут сами читать Коран. А все остальные не могут, и Коран, который написан не на арабском, недействителен. Как думаете – многие ли на фронтах джихада рады такому?
– Вряд ли.
– Вот именно. Чем дальше был джихад от Аравии, тем меньше местные братья понимали, какого черта эти люди так себя ведут и какого черта они проповедуют, ведь в шариате сказано, ведь Аллаху все равно, какой ты национальности. Многим надоело то, что арабы присвоили себе и Коран, и Пророка, и джихад. Думаю, это особенно надоело афганцам, которые ведут джихад с семидесятых годов прошлого века. Я намерен исправить это.
– Как?
– Моя семья давно собирала все, что говорилось про Осаму бен Ладена. Про Пророку Осаму. Вы знаете, что такое иснад?
– Цепь передачи?
– Она самая. Али услышал это от отца, тот в свою очередь услышал это от деда Бурака, тот это услышал. Понимаете?
– Да…
– Осама бен Ладен долгое время сражался в Афганистане, он жил в Афганистане и Пакистане и умер там. Найдется много людей, которые видели и слышали то, что он говорил. А если даже и не слышали – кто и как их проверит? На то, чтобы составить новый шариат, потребуются десятилетия. И все это время ученые будут заняты и не будут возбуждать народ.
– Все это не объясняет, зачем вам нужен радикальный амир-праведник и как вы его будете контролировать.
– Зачем? Помимо хадисов кто-то должен вести настоящую войну. А Халифат бросит на нас армию, обозвав отступниками. Таким образом, нам нужен будет военный амир, который возглавит джихад против отступников. Ведь точно так же, как отступниками назовут нас, так и мы назовем отступниками их.
…
– Они обязательно сделают это. И нам будет нужна ваша помощь в борьбе с Халифатом. Так вы решите свои проблемы, верно?
– Почему бы вам просто не призвать наемников?
– Наемников? – амир Ислам презрительно хмыкнул. – Вы уже использовали против нас наемников и используете. Победили?
Туплю .
– Еще вопрос. А почему бы ему не договориться с Халифатом и не выдать ему вас как зачинщика мятежа, а самому стать военным амиром вилайята и главой Шуры амиров? Согласитесь, зачем ему журавль в небе, если есть синица в руках.
– Синица?
– Да. Маленькая птичка в руках лучше, чем большая в небе. Русская пословица.
– Да. Но это невозможно по множеству причин. Багдад никогда не сможет доверять ему по-настоящему – он русский, родился в куфаре, какое-то время сражался против мусульман и убивал их – его нынешняя праведная жизнь – козырь в руках местных, которые еще не забыли вас, – но в Багдаде ему все припомнят…
Что-то свербило в мозгу… я что-то пропустил, но не мог понять что. 
– …Во-вторых, он и в самом деле праведник. Он отказался от светской жизни и удалился в горы. У него убили обоих сыновей. Он участвовал в джихаде лично – таких мало уже осталось. И он, как и я, видит несправедливость и понимает, что так, как жизнь идет сейчас, – она не должна идти. И причиной этому – во многом Багдад и…
– Постойте.
…
– Вы сказали, что он – русский.
– Кто – Ильяс-праведник? Да, он русский, по крайней мере так о нем говорят.
– Он… сражался против вас когда-то? Это – так?
– Говорят и про это. Говорят, что он был в куфарской армии, но разочаровался в куфре, принял ислам и встал на джихад…
– У вас есть его фото?
– Фото?
– Да, фотография. Любое изображение.
– Нет. Ислам запрещает изображение людей. Как вы себе это представляете?
– Вы можете сделать его фото и прислать мне? Это очень важно?
Амир Ислам внимательно посмотрел на меня… я подставлялся, но иного выхода не было.
– Полагаю, что смогу, если это так важно.
– Важно. На чем мы остановились?
– На джихаде. Джихад должен будет вести человек, которому доверяют люди. Непросто – поднять людей против бывших властителей…
– Ошибаетесь, – сказал я, – как раз таки просто.
– В случае с вами, кяфирами, – да, если нет веры. Но у нас, верующих людей, трудно заставить поднять оружие друг на друга.
– Напомнить про раскол на шиитов и суннитов? Сейчас времечко то еще, как раз для еще одного раскола.
– Не надо, – раздраженно сказал амир Ислам, – я, кстати, понимаю ваши опасения. Вы думаете о том, что будет потом. Куда они пойдут – на север или на юг. Так вот – мы пойдем на юг. Я не вижу никакой нужды в том, чтобы враждовать с Россией.
– Рад это слышать.
– И это правда, хоть вы и не верите. Моя мечта – создать мир, хоть немного похожий на тот, который мы потеряли…
Мы стояли на обрыве… на самом его краю. Где-то вдали… едва теплился новый день – а я слушал, возможно, самого умного и циничного человека из всех, которых знал в своей жизни. Мы стояли на краю обрыва – и можно сказать, что исповедовались друг другу…
– …вы бы видели, что представлял собой Бейрут в те времена. На набережной Корниш – яблоку негде было упасть, а машина меньше чем за сто штук – уже и не машина была. Девочки… знаешь, друг – мусульманки все-таки лучше ваших женщин, потому что ваши испытывают стыд, занимаясь сексом, а мусульманки – нет. Можно было снять себе девочку в городе или поехать в одно из казино на побережье, там были христианки… да кого там только не было, друг. Мы покупали виллы в лучших местах мира, летали на частных самолетах… надо было всего лишь продавать нефть и покупать взамен все, что душе угодно. Мы так и делали. В нашей семье у каждого из детей была персональная служанка, и еще одна – на всех сразу. Когда мне было двенадцать – она стала первой моей женщиной. И на что мы это променяли. Вот на это…
В голосе амира басовитой нотой отозвалась ненависть.
– Ваши идиоты решили, что у нас должна быть демократия. Какая демократия, о, Аллах? Какая, к шайтану, демократия? Демократия – это значит, что мой отец, который владел банком и портом и посылал своих сыновей учиться в лучшие университеты мира, и какой-нибудь водонос или крестьянин, который больше десятка динаров в руках не держал, имеют равные права, так, что ли? В жизни такого не было! Вы так и не поняли, что те, кого вы презрительно называли «диктаторы, автократы, коррупционеры» – на самом деле любили вас. Они любили вас, любили ваш образ жизни, ваши дома, ваши машины. Они были единственными европейцами в своих странах, как и вся наша элита, весь бизнес, единственными, кто не ненавидит, а любит вас. Они вкладывали деньги в ваши предприятия, которые банкротились одно за другим от отсутствия денег. Они покупали вашу недвижимость, которую больше никто не хотел покупать. Они и в своих странах строили примерно то же, что и в ваших, хотя бы в столице. А те, от кого вы ждали демократии, свободы слова и прочей ч‘ъанды, – на самом деле ненавидели вас и то, что вы несете. Они не хотели учиться, они не хотели работать, они ненавидели вас! Они чувствовали унижение даже не от того, что вы делали, а от того, что вы собой представляли. Когда вы – или автократы – строили небоскреб, они начинали ненавидеть еще сильнее, потому что сами они такой небоскреб построить никогда не смогли бы. Все, чего они хотели – это разрушить все то, что напоминает о вас, о вашей силе, о вашем могуществе. Небоскребы, которые построены по вашим проектам, кварталы вилл, автомобили – все. Сначала у себя в странах, а потом прийти к вам и сделать то же самое уже у вас – вот, что они хотели на самом деле. А вы думали, идиоты, что они хотели свободы слова и правового государства. И им удалось сделать по-своему – посмотрите, во что все превратилось. Я построил свой маленький мирок и огородил его забором, но я не могу купить спортивную машину, как раньше, потому что нет дорог, по которым на ней можно ездить. Каждый раз, когда я еду в город, я вижу, как десятки глаз смотрят на мою машину и видят то, как однажды она будет гореть и я вместе с ней. Это все вы, со своими проклятыми идеями, по которым последний феллах имеет те же права, что и шейх. Будьте вы прокляты за то, что вы сделали!
– Я не заслуживаю проклятья, – сказал я, обдумав, что сказать, – мой народ не нес на восток демократию.
– Вы несли коммунизм. Это еще хуже.
Каркаде был отличным – кислым, как антоновское яблоко. Разговор шел куда-то не туда…
– Вы удержите ситуацию под контролем? – примирительно спросил я.
Амир Ислам провел руками по лицу.
– Не знаю. Будь оно все проклято, не знаю. С вашей помощью, наверное, удержу, иначе бы не брался. Мне нужен будет свободный коридор через Россию для моего товара.
Товаром, конечно же, были наркотики.
– С одним условием – в России не продавать.
– Я не продам – продадут другие.
– Речь о вас.
– Договорились…
Никакого стыда или сомнения я не испытывал. Наша страна никогда ничего хорошего не видела ни от Европы, ни от США – в общем, от всего цивилизованного мира. Так что и у меня никаких обязательств перед ними нет.
– Я привез вам подарок. Немного оружия и деньги. Полагаю, оно вам будет кстати. Это подарок – без дополнительных обязательств.
– Подарок…
Амир Ислам помолчал.
– Вы мне нравитесь. Прежде всего, тем, что вы понимаете нас. Надеюсь, что вы нас не подставите…
– Не подставлю.
– Хорошо. И на будущее – прошу не бомбить нас без разговора со мной. Мы и так живем тут как на вулкане. Для взрыва – надо совсем немного…
Подарком были пятьдесят снайперских винтовок «Вепрь-54» экспортного образца с тысячей новосибирских снайперских патронов на каждую. Патронов было много, достаточно много для того, чтобы подарок не выглядел ловушкой, но при этом недостаточно для того, чтобы вести полномасштабную войну. А значит, рано или поздно патроны исчерпаются, и амир Ислам придет за пополнением ко мне. А я буду решать, дать или не дать, в зависимости от его поведения. Вот это вот и есть – real politic. Реальная политика.

Фотография пришла через несколько дней – благо в доме у амира Ислама была единственная на много десятков километров вокруг спутниковая точка Интернета. Я долго смотрел на фотографию, потом вызвал весь оперсостав, занимающийся разведдеятельностью, раздал им распечатанные фотографии.
– Цель номер один для вас отныне, – сказал я, – этот человек очень опасен. Мы должны знать о нем все: чем занимается, сколько у него людей, какие у него планы на будущее и политические взгляды. Знать все! Но не убивать.
– Кто это, сэр? – спросил один из «оперов», разглядывая картинку.
– Бывший старший сержант внутренних войск Ильяс Галимов. Уроженец Нижнего Новгорода, наполовину русский. Ему сейчас сорок три года. Во время прохождения службы в спецназе внутренних войск тайно принял радикальный ислам, впоследствии открыл огонь по сослуживцам и скрылся. Прошел подготовку в Пакистане, участвовал в боях на Ближнем Востоке, затем в Средней Азии. Крайне нетерпимый религиозный фанатик.
– Вы его знали лично, сэр?
– Да. Знал…

Лондон, Англия. 14 июля 2037 года

Работа, какая бы она ни была, должна была быть сделана надлежащим образом, потому что так правильно. Так их учили родители, и так их учила армия, хотя вообще-то их народ был известен в мире по дешевым товарам довольно сомнительного качества. Но это было уже в прошлом – они заняли то место в мире, на которое имели право, и сами размещали заказы на дешевое производство по всей Азии.
Для работы в Лондоне они сняли себе помещение в бывшем гараже, переделанном под жилье и сдаваемом помесячно. Там находилось большое количество низкооплачиваемых исполнителей и получателей субсидий, никто не обращал внимания на постоянно меняющийся контингент жильцов. А поскольку люди, там живущие, не ездят на «Рейнджроверах», они арендовали две машины: «МГ» и «Дачию», как раз такие, какие подходят под ситуацию, неприметные в потоке и анонимные.
Напарник купил себе карточку на месяц публичного Интернета для туристов, дешевый планшетник и начал активно интересоваться миром моды, постоянно выходя в Сеть из разных мест, даже из интернет-клубов… полиция, вне всякого сомнения, расследуя преступление, будет интересоваться динамикой запросов по указанному лицу и заходов в социальные сети. Тут его ждал большой сюрприз: в отличие от девяноста девяти процентов других женщин ее возраста у цели не имелось личных страничек ни в одной социальной сети – и это в то время, когда люди просто переселились в социальные сети. Корпоративный сетевой адрес с полным пакетом представительства в Сети был, был даже интернет-менеджер из агентства, отвечающий за продвижение в Сети, – логотип довольно известного агентства находился на всех страничках. Но личного адреса не было – только почтовый ящик, в котором более девяноста процентов сообщений оставались непросмотренными. Это было не просто необычным – по классификации признаков подозрительного поведения это сразу переводило ее в разряд лиц, нуждающихся в более детальном мониторинге.
Ради интереса и с другого компьютера он попытался поискать страничку ее бойфренда и обнаружил, что она есть, вот только последняя запись была сделана четыре месяца назад и была ни о чем. Видимо, этот парень хорошо знал про модели подозрительного поведения. И знал, как их обходить.
В любом случае, если имеешь дело с русским спецназом, надо соблюдать максимальную степень осторожности…
Тем временем сам Ликвидатор, взяв «Дачию» – он не арендовал, а купил ее, подержанную, с высоким верхом и с полноприводной версией, прикупив еще и трекинг-одежду, выбрался из Лондона, чтобы посмотреть на жилье своего врага издалека. Он уже видел его в то самое время, когда выполнял первый заказ на него… он его не выполнил, и это до сих пор сидело в его памяти как заноза… он думал о себе как о профессионале, который может все, – и вот он промахнулся над Парижем… промахнулся, черт его дери! Конечно, в другой раз он бы не промахнулся, да и заказчик снял заказ… но все равно он чувствовал себя раздраженным и обманутым, когда думал о ней.
Место, в котором русский со своей подружкой свил гнездышко, было довольно уединенным – это был не коттеджный тематический поселок, это был дом, стоящий на отшибе от остальных, посреди типичной британской природы. Он выбрал дерево, достаточно крупное и крепкое, чтобы выдержать его вес и достаточно удобное, чтобы провести там долгое время. Сначала он взобрался на нее, ловкий как обезьяна, потом подтянул тюк со снаряжением. Развернул маскировочную сеть, накрылся ею с головой, установил стабилизированный бинокль для наблюдения. Если даже его здесь кто-то увидит, он мог объяснить свое присутствие здесь – бердвотчинг. Довольно популярное до войны развлечение – наблюдение за птицами. У него была книжка бердвочера с разными видами птиц и записями, и неподалеку был небольшой пруд, на котором были утки. В Британии бердвотинг, как и любое другое хобби, встречался с пониманием, и максимум, что могло бы быть, – его бы попросили покинуть частную собственность.
Развернув бинокль и поставив его на максимальную кратность, он принялся оглядывать владения русского. Это был фермерский дом постройки, наверное, даже позапрошлого века – вон там конюшня, переделанная в гараж. Кусты и лужайка не стрижены – значит, русский мало придает внимания антуражу… обычно иностранцы, попадающие в Британию, стараются быть святее папы римского вместо того, чтобы купить модифицированную траву, каждый день тратят время на газон: тут этого не было. Подъездная дорожка также щебенчатая… не асфальтированная. Зато он не заметил ни одного открытого окна, ни одной незакрытой двери… аккуратно. Скорее всего, в доме установлена современная система сигнализации.
Ее можно обойти – но тогда у полиции может появиться подозрение, что это не просто ограбление.
Он терпеливо ждал и наконец дождался. Появилась она. Красный «Родстер». Он включил режим записи и замер.
Ага… вот и слабое звено.
Женщина – волосы у нее были покрыты легким платком – вышла из машины, пошла к двери. Машина – медленно поползла к открывающимся дверям гаража…
Слабое звено – в момент, когда двери гаража открыты, можно проскользнуть туда, а из гаража – скорее всего, и в дом, они соединены. И система не отреагирует на нарушение внешнего периметра… наверное.
– Неплохо…
Он дернулся так, что едва не упал с дерева.
Под деревом, в сгущающейся темноте, стояла она, и почему-то казалось, что вся она, в своем длинном, черном, модельном пальто, состоит из темноты.
С. а! 
Он соскочил с дерева, она отшагнула в сторону.
– Что тебе тут надо?
– Ничего. Просто решила посмотреть…
– Посмотрела? Вали отсюда.
– Ты такой грубый.
– Ты меня демаскируешь, поняла?
Он хотел грубо схватить ее за плечо и толкнуть… или сделать еще что-то – но пальцы схватили пустоту, мираж – а она, отступив, засмеялась.
– Меня здесь нет. Я не более чем мираж.
Тварь. Где излучатель? Конечно, существует чертово множество способов создать голографическую картинку повышенной реалистичности – но большинство из них предназначено для стационарных помещений типа театра или борделя. А тут – как это возможно тут – он сам не знал, где именно займет позицию. 
С беспилотника? За ним что – все время следят? Или за жильем этого типа? Если это так – то он запросто может заработать себе высшую меру – при съемке с беспилотника ничего и доказывать не нужно… 
– Какого черта тебе надо? Ты заплатила деньги, так?
– Мммм… да.
– За то, чтобы за тебя сделали работу. Так какого черта тебе надо? Ты же не хочешь испачкать свои руки кровью, так…
Она вдруг подняла свои руки… пальцы начали удлиняться.
– У-у-у…
– Пошла отсюда, я сказал.
– Я пришла, чтобы сказать – мне нужно не просто убийство.
…
– Мне нужно жестокое убийство. Убей ее… ножом. Или забей до смерти кочергой. Или…
– Да пошла ты, с…а.
– Ла иллахи илла’ллагъ, – вдруг сказала она. – Мы предписали им в нем: душа – за душу, око – за око, нос – за нос, ухо – за ухо, зуб – за зуб, а за раны – возмездие.
– Не смей при мне цитировать Книгу. Ты не мусульманка.
– А кто же?
– Дрянь – вот ты кто…
– Опасайся судить, если не знаешь…
Она засмеялась и исчезла.
Некоторое время Ликвидатор стоял молча. Потом, невзирая на опасность быть обнаруженным, начал одно за другим обыскивать места, где он сам бы поставил голографический излучатель. Больше чем через час, когда уже совсем стемнело, он остановился, грязный, потный и злой.
Излучателя не было…
Нигде.

На кольцевой Лондона он попал в пробку. Как оказалось, полиция проверяла документы у всех подряд. Отлавливала нелегальных мигрантов.
Ликвидатор, переведя машину в режим пробки, молча смотрел в залитое огнями рекламы ветровое стекло, его лицо было мрачным и злым. Все внутри него кричало об опасности, которую он не мог идентифицировать и устранить.
Полицейские катились мимо ряда машин на «сегвеях», на каждом – в держателе автомат. У каждой машины они останавливались. Ликвидатор на всякий случай подвинул рукоять «ЭМП», просто чтобы знать, что он – здесь.
Полицейские…
Удивительно, но они не были роботами, они были людьми. Хотя создать робота, помогающего идентифицировать личность, не так-то сложно. Просто никто это не делает. Полиция – это одна из работ, на которой не грозит сокращение штата…
Один из полицейских бесшумно подкатил к «Рейнджроверу», постучал в стекло. Тонированный стеклопакет скользнул вниз.
– Добрый вечер, сэр. Прошу простить, проверка документов.
…
– Будьте любезны смотреть сюда… смотрите… отлично, сэр. Да… можете ехать, сэр. Благодарю за сотрудничество…
Конечно же, его не опознали. Ни в одной базе данных его не было…
«Рейнджровер» тронулся, набирая скорость…

– У нее есть друзья? – спросил Ликвидатор, просматривая подборку. В подборке был результат слежки за мисс Стейси Кокрятски во время ее пребывания в Лондоне.
– Да, есть. Скорее коллеги по работе и бизнесу, – ответил напарник.
Ликвидатор продолжал просматривать видео… вот они в каком-то кафе, несколько девушек, вероятно, модели, потому что все очень красивые. Стайка певчих пташек, которая и не подозревает, как близко к ним ястреб.
– А друг сейчас?
– Что ты имеешь в виду?
– Хватит отвечать вопросом на вопрос! – сам не зная почему, разозлился Ликвидатор. – Друг для секса, половой партнер, жиголо. Еще не понял?
– На мой взгляд, нет.
– На твой – или нет?
– Что не так? – спросил напарник.
Ликвидатор бросил на кровать планшет, поднялся и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж бывшего гаража.
Напарник не пошел за ним, он знал – не стоит. Через некоторое время Ликвидатор вернулся, как всегда невозмутимый.
– Я боюсь, что это плохо кончится… – сказал он, беря планшет.
– Нашел что-то?
– Да. Она бросает машину и идет в дом, дверь в гараж в это время открывается. Можно проникнуть.
…
– Завтра.
Утром Ликвидатор сделал то, чего не делал уже давно. Он пошел в магазин и купил нож…
Как и все в армии, он проходил базовый курс обращения со штыком, но мастером ножевого боя не был. Ни в одном спецподразделении сейчас не учат ножевому бою – окончательно нож как оружие сдал свои позиции после появления дешевых глушителей. Но ему был нужен нож, и он купил его – не длинный и не короткий, с простым прямым клинком в форме вытянутого треугольника и ручкой из плотной резины, приятно пружинящей под пальцами. Он не стал затачивать его – нож был новый, смысла не было. Проблема была в том, что он был блестящий, незатемненный – и пришлось пришивать что-то вроде кобуры под курткой.
Последний штрих к картине придумал напарник. Он купил порцию дешевого наркотика, и они измазали порошком лезвие и посыпали немного на рукоять. Теперь, когда полиция будет вести расследование, они обнаружат следы наркотика и сделают вывод, что здесь был наркоман.
Машину они оставили в перелеске… ничего в этом такого не было, водитель мог пойти в лес порисовать или тем же бердвотчингом заняться, это были не частные угодья. Они разделились – Ликвидатор пошел впереди, одетый в гражданское, и лишь перчатки на руках и больничные бахилы на ногах выдавали его намерения, встреть его кто-то на дороге. Напарник взял «В&amp;Т 300» и отстал от него на треть мили, впрочем, не теряя его из виду. Если первый номер не справится с ситуацией – на помощь придет номер второй.
Сплошного ограждения вокруг дома не было – это была Англия, здесь не приняты заборы – и Ликвидатор, двигаясь обычным шагом, прошел мимо дома, потом метнулся в сторону, прижался к стене. Камеры. Он был уверен в том, что их нет, но не до конца: современные камеры могут быть в самых неожиданных местах, а владелец дома имеет возможность доставать самое серьезное снаряжение. На вид – камер не было.
Он лег прямо на землю, положил нож рядом, плеснул на себя немного алкоголя из заранее припасенной фляжки и принялся ждать. Если система засекла его и вызвала полицию или частных секьюрити, то он – не более чем пьянчуга, зашедший на чужую собственность.
Но никто не приехал, не появился полицейский дрон. Ничего не произошло…
Было сыро и неприятно. Ликвидатор лежал и думал, что этот русский, наверное, очень счастливый человек. Даже дважды. Первый раз – в том, что на него сняли заказ, это происходит очень нечасто. Дали еще пожить… хотя потом опять заказали, смерть никогда не уходит далеко, ждет… Второй раз – у него есть дом, куда он может вернуться, и у него есть женщина, которая любит его не из-за денег.
У него есть только джихад. И самосбывающиеся дурные предзнаменования.
Темнело. Он лежал и ждал. Однажды он пролежал четыре дня без движения, ожидая, когда нужный человек пройдет перед ним, на линии его огня. Этот человек постоянно менял маршруты и время, когда он по ним ходил, но количество этих маршрутов не бесконечно и рано или поздно он должен был повториться.
И повторился.
Время шло. Он ждал…
О машине его предупредил напарник. Он бы не услышал – электромобили очень тихие.
– Красный «Родстер». Пятьсот метров.
Есть.
– Она одна?
– Да. Одна.
Термооптическая насадка – в этом случае помогла.
– Давай отсчет.
– Четыреста. Триста. Двести. Сто.
Он поймал себя на мысли, что волнуется. Для него это было нонсенсом, его отучили волноваться давно, еще когда привезли в тюрьму и сказали, что он должен казнить преступника. До этого они убивали птиц, потом кошек, потом овец, потом лошадей – и вот теперь человека. Он был одним из немногих, кто сумел после этого подойти и отрапортовать по всей форме.
– Машина остановилась. Она выходит. Идет к дому…
Он уже стоял на ногах и слышал, как работает цепной механизм, выбирая ворота…
– Машина пошла.
– В какую сторону смотрит?
– На дверь. Заходит.
Он вломился в гараж одновременно с машиной. Сердце колотилось как сумасшедшее.
– Зашел.
Ответа не было.
– Зашел, прием.
Ответа не было. Он понял, что система безопасности сложнее, чем он думал, – все средства связи во всех диапазонах, вероятно, поступают сначала на местную станцию и только с нее – на вышку или дирижабль сотовой связи, это дорого, но действенно, большая часть используемых полицией или спецслужбами маяков или подслушивающих устройств сразу теряется – у них нет «прописки», мало того, система может еще и выследить чужаков. Он поспешно, словно корпус обжигал ему руки, выключил свой криптофон, сунул в карман и направился к двери.
Дверь запиралась на криптозамок, он подобрал карточку – дверь открылась. В свое время он заплатил за комплект карточек сто тысяч бывшему моссадовцу, потерявшему работу и продававшему что у него было. Нож был в руке, прямым, а не обратным хватом, он шел вперед, и ноги его оставляли грязные следы на полу. Но ему было на это плевать…
В просторном холле он заметил то, от чего по спине пробежал холодок, – включенный ноутбук! Он стоял на столике так, чтобы было видно от двери и изображение мигало – незаконное проникновение! Твою же мать! Но никто не реагировал на это – он слышал шум шагов, мелодичный голос женщины… сумочка! Небрежно брошенная на столик рядом с дорогим дизайнерским зонтом. Она даже не посмотрела на компьютер! Сам не зная зачем, он пересек холл, приоткрыл сумочку – и, чувствуя, как бьется сердце, уставился на рукоять револьвера. Он сразу понял, что это – «Смит Вессон», лучший из серийных, судя по виднеющейся части рамки – сплав скандия и титана. Дорогое, качественное, смертельно опасное оружие – от пяти до восьми патронов, либо сорок пять лонг кольт, либо – триста пятьдесят семь магнум. И тот и другой – при правильно подобранной пуле – шансов не оставляют…
Он обернулся – и увидел, что она смотрит на него, по инерции держа мобильник у уха.
Он бросился бежать за ней и догнал в конце коридора. Перехватил и ударил ножом в почку, сразу почувствовал, как она обмякла – смерть почти мгновенная. Медленно опустил ее на пол, выдернул нож и увидел, как она умерла.
Какая-то холодная дрожь прошла по всему телу – и опять появилось ощущение, что за ним смотрят…
Надо было ударить ее ножом еще раз, но он не стал этого делать. Надо было сделать это, пока он не видел ее лица. А теперь – поздно. Он забрал телефон, очень дорогой «Верту», затем вернулся в холл, забрал ноутбук, пошарил в сумочке, забрал наличку и карты. Подумал, не стоит ли взять револьвер, но решил этого не делать – вдруг там чип?
Подумал, что надо поискать сейф, но решил не рисковать… вдруг еще одна система сигнализации… да и чувство взгляда не проходило. Нож он бросил там… отпечатков на нем все равно нет. Тем же путем вернулся и вышел из дома, активировав экстренную систему открывания двери гаража… плевать, что увидят. Дело сделано. Вернулся к напарнику, который ждал его на опушке рощи…
– Почему не отвечал?
– Там глушилка.
Напарник понятливо кивнул.
– Идем.
Они вернулись в «Рейнджровер». Ликвидатор снял с себя всю одежду, бросил поверх бахилы, вылил сверху кучи барахла флакон жидкости для розжига и поджёг. Метнулось вверх пламя. Из багажника он достал новый костюм и туфли, стал переодеваться прямо в машине.
– Все хорошо? – спросил напарник.
Он не ответил. Переоделся, затем уставился на свои пальцы. Там ничего не было.
– Едем?
Не ожидая ответа, напарник тронул машину с места.

Лондон, Англия. 17 июля 2037 года

Не дожить, не допеть, не дает этот город уснуть
И забыть те мечты, чью помаду не стер на щеке
В эту белую ночь… твои люди, шаги, как враги,
В обнаженную ночь… твоя медная речь – острый меч
В эту белую ночь, да в темные времена…

Ю. Шевчук «ДДТ» 

Похороны были страшными…
Из Уральска я добрался до Лондона прямым рейсом. В пути сидел и думал. Проклинал себя. Мне следовало догадаться, что они сделают ответный ход. Это их конек – наносить удары по тылу, атаковать слабых. Это моя ошибка – я подумал, что у меня нет семьи и меня не за что зацепить. Получилось что есть. И зацепили.
Ублюдки.
Кто… я даже не сомневался. В Великобритании, как и в любой другой стране, которая раньше принимала беженцев, есть ячейки Глобального джихада Салафи. Они разные… часть маскируется под внешне примиренческие движения, типа берущей основу в Кувейте Аль-Васатыйи, часть – более политизированные и радикальные движения типа Хизб-ут-Тахрир – в отличие от васатистов, лицемерно осуждающих насилие, эти ведут происламскую пропаганду, выставляя мусульман пострадавшими от всего мира, а также ведут первичную вербовку в мигрантских кварталах, раздают бесплатные экземпляры Корана, приглашают на встречи. Обычно пропагандиста Хизб-ут-Тахрир зацепить нечем – он всего лишь ведет пропаганду среди сверстников, разъясняет им необходимость соблюдения норм шариата, приглашает на сборища в молельные комнаты, где вместе совершают «правильный», то есть ваххабитский, намаз. Если ты пошел на это сборище, то, скорее всего, пропал. Их излюбленная тактика – вербовка через насилие. Ты начинаешь ходить на это сборище – и однажды тебя избивают несколько неонацистских громил. А то и инсценируют нападение на молельню. Это могут быть даже самые настоящие неонацисты, не подставные, которым вербовщик сообщил о наличии там-то и там-то молельни. Цель – на примере, на собственных сломанных ребрах и выбитых зубах показать неофиту, что общество враждебно к нему, а мусульмане и их религия нуждаются в силовой защите. Так неофит попадает сначала в спортзал в нехорошем пригороде, где рулят правоверные, потом ему предлагают вступить в районный джамаат самозащиты, потом вяжут кровью. Потом могут переправить в Халифат – там за несколько лет выкуют настоящего бойца – джихадиста. Новые документы купить несложно, а такой боец-джихадист отлично, лучше, чем любой приезжий из Халифата, ориентируется в обществе, знает язык, что сколько стоит, куда надо ходить и куда не надо, – черт возьми, он родился здесь! Так куется террор.
Из аэропорта Темз Хаб я взял такси. Назвал водителю адрес… водитель был смуглым и бородатым, как и большинство водителей лондонских кебов. И хотя в нем не было ничего от ваххабита – ни сбритых усов, ни коротких штанов, – я поймал себя на мысли, что хочу его убить.
Дом мой… мой, мать твою дом – был оплетен желтой полицейской лентой как паутиной, черт его дери. На подъездной дорожке скучал полицейский «Лендровер» в желто-синем колере. Стоило только мне выйти – двое полицейских из антитеррористического отдела вышли из него. Один приблизился, второй страховал от двери.
– Сэр, вы мистер Влад Волков?
– Он самый.
– Сэр, прошу проследовать с нами.
– С какой стати?
– С вами хотят переговорить, сэр.
– В таком случае где мой адвокат?
– Сэр, насколько мне известно, речь не идет о предъявлении каких-либо обвинений. Простая формальность.
Если кто-то говорит, что в Англии больше прав, чем у нас, неотесанных русских, господа, не верьте. В России я могу расширять пальцы как угодно на полицию, послать ее куда подальше – и общество это поймет, потому что все испытывают к полиции ровно такие же чувства. Здесь меня просто не поймут. Даже если полиция не права. Здесь в подкорку вбито уважение к полиции, равно как у нас вбито неуважение. Вот и говорите про демократию.
– Вещи в доме можно оставить?
– Сэр, если их немного, вещи вы можете взять с собой.

«Лендровер» доставил меня к зданию нового Скотланд-Ярда, где я был обыскан и просвечен перед тем, как оказаться пред ликом бесцветного лондонского сыскаря по фамилии Лестрейд…
Ага. Это шутка такая.
На самом деле лондонского сыскаря из легендарного Скотланд-Ярда звали Мохаммад, и я с трудом сдерживал себя от того, чтобы убить его. Несмотря на то что при мне не было настоящего оружия, керамическое лезвие у меня было, его не нашли. И я мог перерезать ему горло за три секунды. Ровно за три секунды.
Сыскной полицейский по имени Мохаммад проматывал страницы первичного полицейского репорта на экране своего ноута. Потом спокойно сказал:
– …Моего брата в семнадцать лет избили до полусмерти неонацисты. Выздоровев, он связался с Исламским государством. Покинул Великобританию, отправился, как он говорил, делать хиджру в страну правоверных. Он считал, что в Великобритании он не может быть правоверным мусульманином. Я пошел в армию. Потому что у нас с братом никогда не было согласия, с самого детства мы смотрели на мир по-разному. Через некоторое время он прислал мне флешку, где сказал, что я муртад и мунафик, и угрожал смертью.
– Мне нет до этого никакого дела.
– Нет, есть. В наши времена сложно доверять друг другу. Хотите знать, что было дальше?
…
– Я застрелил его. Я служил в спецподразделении. После этого мой отец и все мои родственники отреклись от меня. Рано или поздно кто-то из моей общины, моего народа застрелит меня, и они будут считать, что отомстили. По факту же если они кому-то и отомстят, то только самим себе…
– Это допрос? – вместо ответа спросил я.
– Разговор. Вам известно об обстоятельствах смерти вашей… герлфренд.
– Жены.
– Жены…
– Нет.
– Ее убили в доме, на первом этаже. Зарезали ножом. Там, где я служил, это называлось «фулл-контакт».
Полицейский протянул мне лэптоп.
– Посмотрите?
– Нет.
– Я бы сказал, тот, кто это сделал, делал это не первый раз. Он ударил ее ножом в почку. Мне кажется, что он мог бы убить другим способом. Но он этого не сделал. И мне кажется, это своего рода послание. А так как в модельном бизнесе вряд ли водятся искушенные убийцы, полагаю, это послание вам, мистер Волков.
Я молча сидел и ждал продолжения беседы. О, я умею ждать. И сейчас подожду… я не гордый. Подожду.
– В доме было оружие? – резко спросил полицейский по имени Мохаммад.
– Это допрос?
– Нет, беседа.
– Не знаю.
– В сумочке мисс Кокрятски мы нашли револьвер триста пятьдесят седьмого калибра. Очень профессиональное оружие – ствол два дюйма, титановый сплав и боеприпасы Хорнади Критикал Дефенс. То самое, что можно порекомендовать для самообороны. Вы знали о наличии у мисс Кокрятски огнестрельного оружия?
– Не знал.
– Тем не менее оно у нее было. И сумочка была менее чем в десяти футах от того места, где он напал на нее. Но она не смогла воспользоваться оружием. А второе и главное – у вас очень профессиональная система охраны. Но каким-то образом тот, кто проник в ваш дом, сделал это, не отключая системы. И при этом она не заметила его. Также мы полагаем, что убийца не обыскивал дом и ничего не взял.
Я промолчал. Это можно было сделать, но непросто. Очень непросто. Понятно, что Настя… если бы увидела, что система уже отключена, почувствовала бы опасность. И она знала, что делать. Я ее учил. Если чувствуешь опасность – тут же немедленно разворачиваешься и уезжаешь. Плевать на все. Никакого геройства.
– К чему этот разговор?
Полицейский по имени Мохаммад спрятал ноутбук в стол.
– Простая формальность. Формальный вопрос: вы убили мисс Стейси Кокрятски?
– Нет.
– Вы знаете, кто или по каким причинам убил мисс Стейси Кокрятски?
– Нет.
– В вашем доме хранились крупные суммы наличными или другие ценности?
– Нет.
– В таком случае вы свободны.
Я встал.
– Мистер Волков.
…
– Нам известно про то, что до эмиграции в Великобританию вы служили оператором в русском спецназе. Мы знаем, что такое спецназ и что такое русские. Поэтому от имени суперинтенданта полиции я выношу вам предупреждение о недопустимости любого рода криминальных действий. Поверьте, если вы что-то знаете о произошедшем, для всех, и для вас, и для нас, будет лучше, если вы сообщите нам. Также прошу сообщить нам, если вы обнаружите пропажу чего-либо из дома. Полиция во всем разберется.
– Я могу идти? – вместо ответа спросил я.
– Ваш пропуск.
Я бросил на стол карточку временного пропуска, полицейский прокатил ее по приемному устройству. Бросил обратно.
– Можете идти…
У нас бы к этому непременно прибавили «пока». Но полицейский по имени Мохаммад так не сказал.

Ловить такси у Скотланд-Ярда мне не пришлось. Едва я прошел КП в обратную сторону, ко мне подошли. Двое, профессионально неприметные, в приличных костюмах. Я резко остановился, ожидая развития.
MI6, скорее всего. Или MI5.
Опять…
– Сэр, вы господин Волков?
– А кто спрашивает?
Вместо ответа один из них достал нового образца удостоверение. Это было не удостоверение сотрудника MI6 или MI5. Это было удостоверение сотрудника Группы правительственной охраны, выделенного из MI5 после убийства короля Вильгельма.
– Машина далеко?
– Рядом, сэр. В переулке.

В Букингемском дворце теперь были установлены самые современные системы безопасности, включая и газоанализаторы последней модели, больше похожие на камеры для казни газом. Говорят, что их даже выпускает одна и та же фирма… хотя устрашатся ли смертной казни те, кто готов умереть, только чтобы убить как можно больше людей. Оружия у меня не было – только что с рейса.
Мы прошли коридорами Букингемского дворца, после чего меня еще раз обыскали, теперь уже вручную, и открыли передо мной дверь какой-то угловой комнаты. В комнате, у окна, стоял Король и смотрел в окно на Конститьюшн…
В отличие от своего рано поседевшего брата король Георг VII был отчаянно рыжим, как ирландец, у него было простоватое лицо и располагающая улыбка. Он носил бороду и сейчас был в довольно скверном костюме, купленном в супермаркете, в каком Короля не ожидаешь увидеть. Король жестом отпустил охрану и приблизился ко мне.
Керамический нож я сдал добровольно. Хотя мне и в голову не пришло бы применить его против Его Величества. Хотя бы потому, что давным-давно, еще до войны, Король сражался в Афганистане, взял два тура, как тут принято говорить. Он был пилотом боевого вертолета «Апач», имел позывной Вдова восемь – шесть. Этот факт заставлял меня с уважением относиться к Его Величеству как к человеку даже с учетом того, что монархию я не уважал.
– Господин Волков…
– Сир…
– Просто Гарри.
В отличие от своего брата, который трагически погиб и так и не смог до конца решиться, у короля Георга VII было мальчишеское обаяние и навык быстро принимать очень жесткие решения. Чего и следовало ожидать от пилота боевого вертолета. И если в первые три года его правления уровень уличного насилия в Англии был запредельный, с автоматными перестрелками по ночам, то сейчас он медленно, но верно шел на спад. Я, как человек, занимающийся охранным бизнесом, могу это подтвердить.
– Сир, я военный человек.
– Как знаете. Мои соболезнования.
– Благодарю, сир…
Король показал на угловую группу – два кресла и столик между ними. В открытое окно лился глухой уличный шум. Дрон – охранник – бесшумно проплыл мимо окна.
Король собственноручно разлил бренди.
– Я слышал, вы делаете важное и нужное дело на границе с Периметром.
– Сир, либералы назвали бы это беспощадным и бессмысленным террором против мирного населения.
– К черту либералов. Я хочу поучаствовать деньгами. У вас ведь частное предприятие.
– Сир, со всем уважением вряд ли это будет уместно.
– К черту уважение. К черту уместности. Помните, как говорили лет сто назад. Англия ожидает, что каждый на своем месте выполнит свой долг.
– Сир, у Англии нет никакого долга.
– Есть у меня. Старый должок, который я так и не могу отдать. Догадываетесь, какой?
…
– Я воевал там. Я ушел оттуда до того, как мы одержали победу. Значит, я проиграл. Моя страна проиграла. Я не думаю, что смогу вернуть этот долг, но хотя бы начну отдавать.
Я посмотрел в глаза Его Величеству. Потом молча достал свою визитку, по памяти написал на обратной стороне реквизиты.
– Это будут мои личные деньги, – сказал Король, – пусть не так много но… что есть. И… кажется у вас были проблемы с контролирующими органами?
Проблемы действительно были. Я пытался разместить заказ на сто винтовок «sc127 thunderbolt rifle», одних из самых точных в мире, с автоматическими прицельными комплексами. Мне в этом отказали.
– Не то чтобы проблемы…
– Больше проблем не будет, – безапелляционно заявил Король, доставая свою визитку и расписываясь на обратной стороне, – если же будут…
Я взял визитку. Наклонил голову.
– Благодарю, сир…
– Нам обоим есть за кого мстить, верно?
– Да, сир. Верно.

Когда русский ушел, в комнате открылась другая дверь, и вошел неприметный человек, лицо которого было… как бы застывшим. Это был коммодор, барон Чарстон, бывший оперативник SBS – специальных лодочных сил Его Величества, ныне занимающий должность DSO – директора специальных операций, подчиненного лично Его Величеству. Лицо у него было такое после операции – еще в молодости барон сильно обгорел в Сирии, когда машина, в которой он ехал low profile, подорвалась на фугасе.
– Сир?
Король кивком головы разрешил говорить.
– За ним следят. Мы установили машину.
Король принял сверхтонкий телебук, экран которого развернут для удобства, как на планшете, с интересом посмотрел на проталкивающийся через пробку где-то в окрестностях Лондона «Рейнджровер» бело-лунного цвета.
– Внутри, судя по сканированию, два человека. Вероятно, с оружием. Прикажете действовать?
– Не сейчас, – сказал Король.
– И еще, сэр. Эту машину мы прогнали по базам данных. Эта машина засвечена по базам данных, судя по всему, они следят за русским несколько месяцев. Она же замечена на двадцать пятой, у нас есть доказательства того, что люди, находившиеся в этой машине, следили за мисс Кокрятски, причем как минимум трижды. Конечно, это косвенные улики, их недостаточно для предъявления обвинения в убийстве.
– Здесь не суд, – сухо сказал Король.
– Да, Ваше Величество.
– Дождитесь, пока люди в «Рейнджровере» предпримут активные действия. Тогда берите их. По возможности живыми, но не рискуйте.
– Да, сир.
– Моего позволения не требуйте. Оно у вас уже есть.
– Я понял, сир.
– Можете идти. Отличная работа…

Уэльс. 17 июля 2037 года

Я не смог заставить зайти себя в дом.
Обошел его, отсчитал четвертый кирпич слева, ножом отковырнул его и достал небольшую камеру. Она питалась от перепада температур между днем и ночью, кроме этого, имела и встроенный аккумулятор, а ее окуляр был размером со спичечную головку. Чтобы сохранить объем памяти, она делала один кадр в минуту.
Карта памяти была стандартной от мобильного телефона. Я вставил карту в телефон, перемотал, уставился на экран, увеличил…
Так вот ты какой, тварь…
Больше в Лондоне меня ничего не держало. Более того, я вдруг осознал, что этот город стал мне ненавистен. Возможно, это пройдет. Но вряд ли. Я знаю себя – вряд ли.
Я вдруг понял, что потерял ту женщину, которую любил, причем она, наверное, даже не знала, какие чувства я к ней испытываю. Я просто и сам этого не понимал. Я вдруг понял, что Настя была против того контракта на Востоке, но ничего не сказала, потому что я так поставил наши отношения. А она была права – и не только из-за того, что случилось. Она поняла, что, если я уеду на Восток, я опять выпаду из относительно мирной жизни мегаполиса, да, страшного, грязного, опасного, но не идущего ни в какое сравнение с Дар уль-Ислам, землей ислама. А возвращаться в эту нормальную жизнь сложно. Не факт даже, что возможно.
Но я теперь и не собирался возвращаться…

В свою очередь, Ликвидатор беспокоился все больше и больше.
Официально он и его напарник числились погибшими при катастрофе военно-транспортного конвертоплана где-то над Дикими территориями. Вместе с ними погибли двадцать их сослуживцев и экипаж боевого конвертоплана. Собственно, это было недалеко от истины. За исключением того, что это он подстроил катастрофу. И остался жив потому, что знал, как это произойдет.
Так он отомстил своему государству за преследования мусульман и больше не задумывался об этом. Он не оглядывался назад, потому что тот, кто оглянется, превратится в камень.
Он проснулся, когда они ехали уже за пределами Лондона. Был хороший, солнечный день, солнце переливалось бликами на капотах встречных машин. Но он ощущал беспокойство.
– Где мы?
– Мы на М5, – ответил напарник.
– Почему мы здесь?
– Клиент едет в сторону Оксфорда.
– Зачем?
– Не знаю.
– Ты следишь за ним?
– Да…
Картинка была выведена на лобовое стекло машины, с помощью визуализатора. Ликвидатор взял ноутбук, подключился к дрону и наблюдал за идущей в дорожном потоке машиной. Это был такой же «Рейнджровер», как и у них, только черный.
– Почему ты следишь за этой машиной?
– Это машина русского. Он оставил свою на аэропортовской стоянке и взял напрокат эту. В Герце.
Ликвидатор понял, что надо действовать. Подозрения, как кирпичики в стене, сложились в уверенность.
– Скорее всего, он едет в свой тренировочный центр. У него тренировочный центр в Уэльсе. Для гражданских.
Ликвидатор отключил картинку от дрона с ноутбука и вошел в Интернет. Двадцать минут поисков и несколько звонков – и он уже знал, что надо делать…

Утром следующего дня бело-лунный «Рейнджровер» Ликвидатора стоял в Кардиффе, столице Уэльса, напротив Дар уль-Исра, мусульманского благотворительного и просветительского центра. Это было перестроенное в последнее время и сильно выросшее в размерах здание, одно из многих, которое обслуживало огромную мусульманскую общину города. До войны количество мусульман в городе доходило до трети от общего числа его жителей, сейчас было равно примерно четверти – кого-то убили, кого-то депортировали. Оставшиеся в живых правоверные принесли клятву верности Его Величеству и обещали больше никаким образом не поддерживать экстремистов.
Публично они их и не поддерживали.
Ликвидатор держал на коленях ноутбук, на экране которого была фотография человека. Когда нужный ему человек появился у ворот исламского культурного центра, он хлопнул напарника по плечу, и «Рейнджровер» покатился вперед.
Имам шел к автобусной остановке, у него были деньги, чтобы содержать машину даже с нынешними ценами на бензин, но он демонстративно ездил на автобусе, выказывая этим свое смирение перед Аллахом Всевышним и готовность в любой момент претерпеть мучения от неонацистов, которых в городе хватало. «Рейнджровер», работающий сейчас только на электричестве, бесшумно подкатил и двинулся рядом с имамом в темпе пешехода. Поползло вниз тонированное стекло.
– Ла Иллахи илла Ллаху Мухаммад расуль Аллах, – произнес Ликвидатор шахаду, подтверждая свою принадлежность к правоверным.
Имам равнодушно посмотрел в сторону машины и продолжал идти.
– Ты не окажешь помощь брату, оказавшемуся в затруднительном положении? Это и есть твой иман?
– Можете не стараться, – равнодушно сказал имам, – меня это не интересует.
Имам остановился на автобусной остановке и рядом – остановился «Рейнджровер». На автобусной остановке стояли еще несколько человек, все – в штанах до середины голени и с короткой бородкой без усов. Они начали недобро присматриваться к «Рейнджроверу», а кто-то оглянулся в поисках камня или палки.
– Тебя не интересует вера твоих отцов?
– Оставьте меня в покое, – сказал имам, – я ничего не хочу знать. Меня не интересуют никакие незаконные действия.
Один из мусульман агрессивно пнул ногой по передней двери «Рейнджровера».
– Валите отсюда, свиноеды!
– Твой двоюродный брат, который в отличие от тебя встал на путь джихада, – передает тебе привет…
Имам вздрогнул. У него, пакистанца по происхождению, была другая ветвь семьи – в Пакистане. Но они никогда не теряли связи – как британская, так и пакистанская ветвь этой семьи были связаны одним барадари – то есть братством. Барадари – это группа из нескольких крупных родов и семей, могущая включать в себя от пятидесяти до двухсот совершеннолетних мужчин, объединившихся на основе этнической и территориальной общности (выходцы из одного населенного пункта, вилайета, района крупного города), поклявшихся помогать друг другу в сложных жизненных обстоятельствах. Пакистанская ветвь семьи имама погибла в результате атомной бомбежки Пешавара индийскими ракетами, только поэтому британские спецслужбы сочли его безопасным и разрешили преподавать шариат и читать проповеди. В бардаке они не заметили, что один из представителей пакистанской ветви рода выехал в Египет, обучился там на краткосрочных курсах, которые вели выпускники мусульманского университета Аль-Азхар, и встал на джихад.
– Меня это не интересует, – сказал имам, – оставьте меня в покое.
– Он сказал, что в детстве ваш отец звал вас хиджи. Он любил вас…
Камень хрустко ударил по стеклу, но так как стекло было бронированным, на нем не осталось и следа…
– Халас! – сказал имам.
– Ты боишься харбиев и их спецслужб больше Аллаха Всевышнего? – поинтересовался Ликвидатор. – Скажи: достаточно мне Аллаха, он – лучший из защитников.
Имам шагнул вперед – и Ликвидатор открыл перед ним дверь…

В одной из едален Кардиффа, которая принадлежала индусу по национальности и потому мало интересовала, Ликвидатор заказал большое блюдо риса с карри. Они должны были есть его вдвоем, руками – напарник Ликвидатора остался в машине, он даже не подумал присоединиться к трапезе, потому что каждому – свое.
– Что ты знаешь про моего брата, – спросил имам, угрюмо смотря на Ликвидатора, – если я сам не знаю о нем почти ничего?
– Знаю только то, что он жив и по-прежнему стоит на джихаде. Я не видел его лично и не знаю его – есть только записи в компьютере.
…
– Если бы я был одним из харбиев, а твой двоюродный брат был бы нами схвачен, я бы придумал кое-что получше, верно?
– Кто ты? Ты не похож на одного из братьев.
– Верно. Но я правоверный. Ла Иллаха илля Ллагъ.
– И когда ты последний раз вставал на намаз?
– Давно. Но не ты ли говорил своим слушателям, что джихад – лучший из ибадатов, и человеку, находящемуся на джихаде, позволительно не исполнять никаких других ибадатов?
– И что тебе нужно?
– Помощь.
– Какая?
– Несколько человек, которые умеют стрелять. И знают, ради кого они стреляют.
Имам саркастически улыбнулся.
– Чему ты улыбаешься, брат?
– Жизнь трудна, верно? Путь полон опасностей.
Ликвидатор встал из-за стола, оставив блюдо нетронутым.
– Поехали.
– Куда?
Вместо ответа Ликвидатор сунул руку в карман легкой куртки-ветровки, которая в этих краях была уместна даже в летнее время, – и имам понял, что там оружие.

– Ты знаешь какую-то школу?
– Что?
– Школу, ублюдок!
Имам испугался. Впервые Ликвидатор показал свое истинное лицо – даже в голосе лопнутой басовой струной продребезжала угроза.
– Школа. Какие здесь школы? Где самая ближайшая?
– …Южная школа!
– Это хорошая школа?
– Да… но зачем вам?
– Сейчас увидишь.
Через несколько минут «Рейнджровер» остановился недалеко от школьного здания. Школа была большой, с собственным садом, новопостроенным интернатским корпусом для детей, которые жили в школе, несмотря на то что это была публичная школа – она была хорошей, тем более что эту школу, как и все оставшиеся публичные школы Великобритании, финансировал Его Величество Король из собственных средств. Школьников легко было узнать по насыщенному синему цвету формы с маленьким, золотистым гербом Его Величества.
Ликвидатор достал из бардачка «ЭМП», проверил заряд батареи и втолкнул плоскую батарею суперконнектора обратно.
– Во имя Аллаха, что вы делаете?
– Полагаю, вы мне так и не поверили. Считаете, что я один из харбиев, тиранов. Полагаю, что вам настало время сделать выбор.
– Какой выбор?
– Дети. Те, которые в форме. Выберите одного из них – и я его принесу Аллаху. Если бы я был харбием – я бы ни за что такого не сделал, верно?
Имам в ужасе посмотрел на Ликвидатора, потом перевел взгляд на его водителя, похожего на него как две капли воды.
– Вы… вы это серьезно?
– Вполне. Итак… вон та девочка. Светлые волосы. Она вам нравится?
– Это безумие!
– Это недостаток веры. Разве вы сами не говорили, что жизнь любого неверного разрешена? Чем эта девочка отличается от любого другого неверного? Почему ей следует продолжать жить?
– Но это… начнутся погромы.
– Не переживайте. Не начнутся. А если и начнутся, это будет для вас еще один способ продемонстрировать крепость своей веры. Может, вы сами попробуете?
Имам в ужасе посмотрел на протянутый рукояткой вперед пистолет. Он не мог поверить, что это происходит с ним на самом деле…
– О, Аллах, освободи меня от козней…
– Ясно… поехали.
«Рейнджровер», переведенный в полностью бесшумный, электрический режим, плавно ускорился. Ликвидатор опустил окно – и в нужный момент, только тогда, когда их обгонял грузовик, сделал три выстрела. Через мгновение грузовик закрыл обзор, и никто, ни они сами, ни бубнящий что-то бессвязное имам, не увидел, как девочка со светлыми волосами сделала два нетвердых шага, а потом упала на тротуар как марионетка, у которой разом обрезали все нити.
«Рейнджровер» еще ускорился. Вряд ли даже камера его взяла. Но если бы и взяла, на номере была специальная нанопленка, и если невооруженным глазом – читался один номер, то камера видела совсем другой. Это был номер другого точно такого же «Рейнджровера», принадлежащего бедняге (не в имущественном смысле слова) адвокату из лондонского Сити. Если полиция пойдет по следу автомобильного номера – этому адвокату придется пережить немало неприятных минут, давая объяснения антитеррористическому отделу Скотланд-Ярда. А все дело было в том, что в Солихалле, где производились эти машины, на одном из постов работал правоверный мусульманин, и он умудрялся делать так, что из ворот фабрики время от времени выкатывались два автомобиля с совершенно одинаковыми исходными данными. Один покупал какой-нибудь лох из Сити, второй попадал по назначению. Даже баг у них был в точности тот же самый.
«Рейнджровер», соблюдая все правила, проехал два квартала и заехал в какой-то дворик. Ликвидатор обернулся и хлестнул бубнящего молитву имама по лицу.
– Тот, кто проповедует, несет людям весть о Часе и о Дне, и сам в это не верит – тот есть мунафик, лицемер. Лицемерие – большой грех в шариате, лицемер – не то что не попадет в рай, но даже не почует его запаха. Итак, у вас есть знакомые, кто хочет сделать благое дело и при этом подзаработать? Или я в вас ошибся?
Имам в ужасе закивал головой так, что того и гляди – оторвется. Мунафик – мунафик и есть. Да простит его Аллах.

Имам позвонил из автомата и договорился с кем-то, как он сказал, с амиром, который был главным в каком-то там спортзале-качалке. Он сказал, что там правильные ребята, которые только и мечтают о том, чтобы сделать джихад. После чего Ликвидатор связал амира и посадил его в багажник, чтобы тот не смог настучать полиции…

Спортзал – Gym, как их тут называют, – был в проулке. Он был размещен в каком-то устаревшем муниципальном здании, в котором была… шляпная фабрика когда-то, кажется. Большинство тех, кто здесь ошивался, были пакистанцами, далее шли индонезийцы, арабы из Саудовской Аравии и Йемена, потом африканцы, с которыми тут была напряженка, несмотря на то что они были «братьями в исламе». Кто из этих молодых людей бежал от джихада, а кто приехал, чтобы принести джихад и сюда, было непонятно, тем более что и особой разницы в поведении не было, что у одних, что у других. Тут же тусовались и телки местных мачо, в основном не мусульманки, а так называемые trash. Первые – ни к чему не годные, с грехом пополам окончившие публичную школу, живущие на пособие и случайными приработками, в том числе и проституцией, особо не следящие за собой, с самой молодости злоупотребляющие спиртным, шатающиеся по стране без цели – рюкзачок за спиной с обязательной бутылкой водки, джина или мартини – непременный атрибут таких. Вторые – suicide girls – внешне отличаются огромным количеством татуировок, примерно таких, какие делают себе японские якудза, в основном дети мигрантов из стран Восточной Европы, не нашедшие себя в жизни, тусующиеся с рокерами, с солдатами Его Величества и с мусульманскими подонками из пригородов – эти обычно работают, танцуют стриптиз, go-go или работают официантками в барах и клубах. В общем, тот еще контингент.
На фоне всей этой шпаны Ликвидатор выглядел более чем достойно. Когда-то у него были узкие глаза – но он, как и его напарник-водитель, сделал операцию, и глаза у него были почти нормальные, в самом облике Ликвидатора было чуть-чуть азиатчины, он выглядел плодом межрасового брака и настоящим гражданином мира. Он был чуть повыше Брюса Ли, его рост был сто семьдесят шесть сантиметров – немного выше среднего азиата и немного ниже среднего европейца. Он был одет в брюки свободного покроя и легкую куртку. Лишь присмотревшись, можно было понять, что и то и другое сделано из специального материала, который внешне выглядит как ткань – но его нельзя, например, разрезать стеклом. Внимание профессионала могли бы привлечь и кроссовки – необычные, тактические, с защитой пальцев и подошвой с тонкой вкладкой из материала, не уступающего по прочности стали, – не пробьется, даже если наступить на гвоздь.
Ликвидатор вышел из машины. Справа был тот самый gym, до его входа было метров двадцать, и рядом с ним, как всегда, тусовалась компания. На чужака они внимания не обратили, потому что такой был местный «стрит-код» – правила поведения на улице, контролируемой диаспорой. Стрит-коды теперь были везде.
– Ас саламу алейкум, – сказал Ликвидатор.
Ноль внимания. Ликвидатор подошел ближе.
– Я ищу Сулеймана. Вопрос – он здесь?
Ноль внимания. Старый «Мондео» остановился и перекрыл выезд из проулка. Конечно, не для бронированного «Рейнджровера» с решительным водителем за рулем, но этого никто не знал.
Ликвидатор отодвинулся в сторону. Пули рванули одежду, плоть, ударили в стену, оставив кратеры. Кто-то болезненно вскрикнул, кто-то упал на землю – видимо, послужил в армии и побывал под обстрелом.
Теперь внимание было привлечено. Один из gym-freaks, джим-фриков, сделал шаг в направлении Ликвидатора и замер. На черной кожаной куртке, прямо напротив сердца, пульсировала почти неподвижная красная точка. Водитель «Рейнджровера» через опущенное стекло целился в отморозков из «B&amp;Т АРС300» под патрон «300whisper». Звук выстрелов частично скрывал глушитель, а частично – салон машины.
– Ты кто такой, мэн? – спросил он на английском.
– Сказано, а если правоверный приветствует вас, то приветствуйте его тем же или еще лучшим. Повторяю вопрос: Сулейман здесь или куда-то ушел?
– Ты чо, муслим?
– Клянусь Аллахом, терпение мое начинает иссякать.
– Тебе чо надо? Ты кто такой? – продолжал лепить предъяву уличный подонок, даже не догадываясь, кто перед ним. Если бы догадывался, то, наверное, в попытке сбежать полез бы на мусорную кучу у стены.
Ликвидатор выстрелил из «ЭМП», выхватив его так быстро, что никто не смог понять, что произошло, прежде чем это произошло. Уличный подонок, решивший «тереть базар» с профессиональным убийцей, упал на землю.
– Нога… нога…
– Я приветствовал вас миром, но так и не получил ни ответного приветствия, ни ответа на свой вопрос, – сказал Ликвидатор и пнул по ране валяющегося под ногами ублюдка, – сколько пуль мне придется еще выпустить, чтобы привлечь ваше внимание? Клянусь Аллахом, вы до сих пор живы только потому, что принадлежите к истинной вере. Обычно я не проявляю такой терпеливости.
– Сулейман в зале, – сказал один из правоверных, с крысиной бородкой.
– Меня кто-то проводит?

В зале – как обычно и бывает в дешевых спортивных залах – пахло потом, железом и тестостероном. Кто-то качал железо, один занимался со штангой, еще кто-то тискал девицу в углу, причем она не слишком-то и сопротивлялась.
– Вон Сулейман, – показал провожатый на парня, который жал штангу из положения лежа на скамье.
– Да вознаградит тебя Аллах.
Ликвидатор подошел ближе. Сулейман закончил упражнение, пристроил штангу в держатели и сел на скамье, смотря на незнакомца. На пистолет – а «ЭМП»-пистолет, дорогой сам по себе, говорил о многом – он не обратил никакого внимания.
– Ты кто такой?
– Тебе привет, – сказал Ликвидатор, – от имама Аль-Сабаха.
– И что этот козел про меня сказал?
Ликвидатор достал пачку денег.
– Что ты можешь выполнить для меня грязную работу за наличные. Пойдет?
Сулейман посмотрел на деньги. Потом на Ликвидатора.
– Ты кто вообще такой?
Ликвидатор потряс пачкой денег.
– Велика ли разница?
Сулейман еще раз посмотрел на деньги, встал, побрел к шкафчикам в углу зала.
– Щас оденусь…

Они встретились за городом. Молодые мусульманские подонки подъехали на двух машинах – старом «Ниссане» и «Ситировере», который теперь был китайским, но вроде как его продолжали считать английским. На этих машинах, по крайней мере, были номера, хотя и стоили они столько, что Ликвидатор за наличные, что были в его кармане, мог без труда купить обе.
– Строиться! – приказал он. Дело происходило на одном из заброшенных складов, который Ликвидатор нашел просто наобум.
Молодые мусульмане выполнили приказ. В руках у них было оружие – то, которым они располагали, – но держали они его так, что сразу было понятно – гражданские.
Не самое лучшее воинство. Но другого у него нет.
– Кто-нибудь служил в армии? – спросил Ликвидатор, оглядывая короткий строй.
– Мой брат служил, сэр, – ответил паренек с оливковой кожей и черными, блестящими, как окатанные речной водой голыши, глазами, – он служил в морской пехоте Его Величества. И учил меня и моих друзей.
– А почему твой брат не пришел, если он морской пехотинец? Или ему показалась недостаточной плата?
– Сэр, моего брата нет в Англии. Его начали искать, и он совершил хиджру в земли мусульман и встал на джихад. Но он хорошо учил нас, сэр. Ведь, как сказал Пророк Мухаммад, саляху алейхи Уассалям, обучение войне есть одна из самых почетных профессий, а такой заработок – один из самых почетных.
В общем-то разумно. Нет греха в том, чтобы пойти в армию харбиев, если ты делаешь это для того, чтобы обучиться искусству ведения войны, а потом обучать братьев и самому вести джихад против кяфиров. Ликвидатор осмотрел их оружие. Три автомата Калашникова, остальное – помповые ружья. Один пистолет-пулемет «МР5», пятидесятилетней давности.
– Откуда это у тебя? – спросил он владельца пистолета-пулемета.
– Снял с убитого харбия, сэр! – с гордостью ответил молодой боевик. – Видите, на прикладе следы. Это следы от огня. Мы подстерегли харбиев и бросили в них бутылки с зажигательной смесью, альхамдулиллах. Говорят, что кяфиров ждет огонь, но, клянусь Аллахом, это кяфиры получили достаточно огня еще при жизни. Аллаху Акбар!
– Аллаху Акбар! – поддержали и остальные.
– Сколько у вас гранат? – спросил Ликвидатор.
– У нас нет гранат, сэр.
– А бронежилетов?
– Тоже нет, сэр.
Ликвидатор тяжело вздохнул.
– В этом городе можно купить автоматы и бронежилеты на черном рынке?
– Да, сэр. Но они дорого стоят.
Ликвидатор достал пачку крупных купюр, швейцарских франков.
– Сколько именно?
Он не рассчитывал на то, что эти молодые джихадисты сделают работу за него. Даже если дать каждому по автомату, бронежилеты и пулемет – это не поможет, для эффективного использования армейского оружия нужно постоянно тренироваться. Но отвлечь внимание и принять удар на себя они смогут. А это даст и ему возможность сделать свое дело и уйти.
И, в конце концов, все будет так, как пожелает Аллах…
– Этого хватит, сэр, – сказал говорливый.
– Вот и отлично, – Ликвидатор вручил ему пачку денег, – ты этим и займешься. И еще одно…
Ликвидатор подошел к машине. Открыл багажник и подозвал всех. Глаза имама были полны ужаса, рот закрывала толстая полоса серого канцелярского скотча.
– Как думаете, если его отпустить, он не настучит?
– Этот педик… – презрительно бросил Сулейман, – от него всего можно ожидать, сэр.
Ликвидатор улыбнулся имаму.
– Видимо, тебя здесь не очень-то любят.
И закрыл багажник.

Его Величество Король находился с неофициальным визитом на базе Королевской морской пехоты в Пуле, графство Дорсет, когда телохранители из личного конвоя сообщили, что Коммодор, барон Чарстон, летит в Пул на вертолете и просит Его Величество задержаться. Его Величество так и сделал, задержавшись на ужин с десантниками и бойцами CБC, основная база которых была здесь же, в Пуле. Для Его Величества повар изжарил стейк, вместе с Его Величеством следовали несколько бутылок отборного односолодового виски из подвалов Букингемского дворца – и морские пехотинцы провели один из лучших вечеров в своей жизни, в компании Его Величества.
Когда от мяса и от виски уже почти ничего не осталось, над базой на правом берегу залива раздался жужжащий звук… это был «ВА609», небольшой конвертоплан, который использовался как бизнесменами, так и правительственными служащими высокого ранга для перелетов: он был хорош тем, что сочетал в себе скорость турбовинтового самолета и возможности посадки на вертолетные площадки – в таком огромном и густозастроенном мегаполисе, как Лондон, это было важно. Этот конвертоплан не имел номеров, положенных для любого гражданского воздушного судна и был выкрашен в радикально черный цвет.
Король поспешил навстречу конвертоплану, за ним пристроились телохранители и несколько спецназовцев, назначенных командованием базы в неофициальный эскорт Его Величества. Случиться по нынешним временам может всякое – и кто защитит Его Величество лучше, чем те, кто знает базу как свои прыщи на заднице.
Это действительно был барон Чарстон, он был в повседневной форме, и лицо его было серым от усталости.
– Сир.
Король понял, что нужно поговорить наедине, и махнул рукой сопровождающим. Они отошли на самый край площадки.
– Со всем уважением, сир…
– Можно без вступлений. Что произошло?
– Операция «Прыжок». Она вышла из-под контроля.
Операцией «Прыжок» называлось отслеживание враждебных действий неких сил на территории Королевства, связанных с военным подрядчиком из России Владимиром Волковым. Дело было важным – настолько важным, что Его Величество счел необходимым быть в курсе всего происходящего. С другой стороны, этим он и подставлялся.
– Каким образом она вышла из-под контроля?
Вместо ответа коммодор достал из папки и вручил Королю фотографию девочки, на вид лет четырнадцати. Она была красивой… даже в ее годы. Маленькая русалка.
– Кто это?
– Линн Маргарет Брекет, сир. Четырнадцать лет, ходила в Южную публичную школу в Кардиффе. Сегодня днем ее застрелили на улице. Мы знаем, Сир, кто это сделал, беспилотник все заснял.
Король помрачнел.
– «Рейнджровер»?
– Да. Три выстрела в спину. Ублюдок дождался, пока будет проезжать грузовик, сделал три выстрела из машины, затем, прикрываясь этим грузовиком, ушел. Если бы не БПЛА – преступление навсегда бы осталось нераскрытым, камеры там были, но пригодных для идентификации снимков нет. Ноль, сэр.
Король медленно передал снимок обратно.
– …Сир, мне удалось получить результаты полицейского патологоанатомического исследования тела Линн Маргарет Брекет. Согласно заключению коронера, три пули в спину, одна – точно в сердце, почти мгновенная смерть. В качестве оружия использовалось, вероятно, вот это.
В руки Короля попал еще один снимок.
– «Эрликон Е-18». Электромагнитный пистолет, оружие достаточно дорогое, стреляет бесшумно – арбалет стреляет с большим шумом, чем оно, сир. У грабителей такого оружия не встретишь. Теперь у нас есть стопроцентная уверенность, сир, что в «Рейнджровере» находятся не случайные люди и не частные детективы, а группа профессиональных убийц высокого класса. И теперь у нас большие проблемы.
Проблемы действительно были, и очень серьезные. Тот, кто был знаком с западной прессой, понимал, какие именно. Если кому-то из журналистов удастся раскопать концы этой истории – скандал будет до неба. В Великобритании и так сильны антимонархические настроения. Для одних Король недостаточно либерален, для других – недостаточно консервативен. Угодить всем невозможно, не стоит и пытаться. И тем более не стоит пытаться угодить прессе, ей просто не надо давать пищи, совсем никакой. А тут… Король нарушил одно из важнейших принципов монархического правления – Король должен находиться над всеми. Непосредственно Король не должен быть причастен ни к чему. А тут Король сам инициировал это дело, встречался с одним из фигурантов, отдал приказ следить. Все это дурно, очень дурно пахнет.
Сам коммодор не знал, откуда Король взял это дело, откуда и какую информацию он получил. Но теперь он видел серьезную опасность – на территории Королевства находится убийца, профессиональный убийца. И он способен из каких-то там соображений хладнокровно убить ребенка на улице.
– Ваше Величество…
…
– Я изъял запись с БПЛА с базы данных. Копии нет.
– Мы не будем прятаться, – сказал Король.
– Ваше Величество…
– Заткнитесь, Чарстон.
Король взмахом руки позвал телохранителей.
– Где капитан Манус?

Капитан Майк Манус прибыл менее чем через пять минут. Он даже умудрился выглядеть прилично.
– Сир.
– У меня проблемы, – сказал Король.
– Со всем уважением, сир.
Король показал фотографию Линн Маргарет Брекет.
– Вот эту девочку убили сегодня на улице в Кардиффе. И достопочтенный барон Чарстон может сказать, где сейчас эти сукины дети.
– Сир, только назовите точку высадки.
Барон подошел поближе. Шумно принюхался.
– Не смею подвергать сомнению вашу верность Престолу, капитан, – сказал он, – но на вашем месте я бы как следует выспался перед тем, как что-то предпринимать. Так будет лучше для всех нас – и для вас в том числе.
– Со всем уважением, Ваше Превосходительство…
Капитан первого ранга Манус развернулся и заорал:
– А ну строиться, сукины дети! Быстро в строй!
Через минуту с небольшим перед Королем и директором специальных операций Великобритании стоял смешанный строй морских пехотинцев и спецназовцев СБС. Капитан прошел перед строем, остановился около одного из моряков:
– Имя, звание!
– Эвен МакГрегор, капитан, сэр!
– Вы готовы к выполнению боевых задач?!
– Да, сэр!
– Вы сегодня пили спиртное?!
– Нет, сэр!
– Вы уверены?
– Да, сэр!
– Назовите Первых морских лордов, с самого начала!
– Адмирал, сэр Джон Фишер, сэр! Адмирал, сэр Артур Вильсон, сэр! Адмирал, сэр Френсис Бриджман, сэр! Адмирал, принц Луи Баттенберг, сэр! Адмирал, сэр Джон Фишер, вторично сэр! Адмирал, сэр Генри Джексон, сэр!
– Достаточно, – сказал ДСО.
– Вольно, капитан.
– Да, сэр.
В это трудно было поверить – тем более что Король сам видел, как этот парень пил его виски вместе со всеми.
– У нас есть скоростной вертолет, – сказал ДСО, – я отдам вам свой. Там могут поместиться восемь бойцов с негромоздкой экипировкой. Этого достаточно?
– Да, сэр.
– Ваше Величество, со всем уважением, вам лучше вернуться в Лондон…

Как только основные вопросы были утрясены, барон Чарстон подозвал действующего командира СБС.
– Майк, подобные демонстрации не идут вам в плюс. Помните это.
– Сэр, кому, как не вам, знать, что в Королевском флоте служат только лучшие… – сказал действующий командир СБС.
– Откуда они знают имена Первых морских лордов?
– Все просто, сэр. Как только кто-то накосячит – я заставляю его заучить имена всех Первых морских лордов Королевства до следующего утреннего построения. Или имена Пи-Эм, или еще кого-нибудь. Действует отлично, сэр.

Северный Уэльс. Регион Сноудон. 18 июля 2037 года

Самым северным тренировочным объектом, который я создал, был комплекс на горе Сноудон. Одно из северных валлийских графств с потрясающей природой, здесь когда-то добывали медь, и есть заброшенные медные рудники. Здесь мы водим менеджеров и офисных хомячков, купивших дорогой недельный или двухнедельный тренировочный боевой тур, в походы. Эти места были очень похожи на те, где тренировались солдаты из 22SAS – тот самый знаменитый тур выживания к водохранилищу Тэлибонт, его проложил еще сам сэр Дэвид Стирлинг, сам опытный походник. Там, кстати, тоже водили туры, место было не закрытым, вполне гражданским, но там все было занято, там заправляли бывшие солдаты 22SAS, мне там было не место. Морду набьют и шины проколют. Я не обиделся и нашел похожее место, даже привлекательнее внешне. Кустарник, холмы, зеленая трава, речушки, горы, небольшие заброшенные деревеньки. Идти достаточно тяжело из-за сырости. Сюда мы приводили лондонских клерков, брокеров, дилеров и манагеров, давали винтовку, рюкзак и пончо и отправляли вперед. Две трети сдавалось.
Но треть проходила. Уважаю таких.
Именно здесь, в знакомом и безлюдном месте, я решил дать этим ублюдкам бой.
Снайперская пара. Как в старые добрые времена. Посмотрим, кто из нас окажется удачливее.
Со мной решил идти Алекс. Александр, конечно, просто здесь у всех американизированные имена, так удобнее. Даже клиентам – русские имена труднее произносятся. Профессиональный снайпер, я его знал по школе особого назначения в Солнечногорске. Участвовал в уличных боях в Алма-Ате, а где еще – я не знаю, не принято спрашивать. Про Алма-Ату знаю, потому что и сам там участвовал.
Машину я решил не менять. Мало ли, вдруг там жучок или что-то еще. Можно было бы и сменить – но мне неинтересно, чтобы меня потеряли, мне интересно, чтобы меня нашли. Просто заправил машину под завязку, и все.
Из оружия я взял пулемет «GDATP.338 NM LWMMG». К пулемету я взял семьсот патронов в лентах и два пистолета – обычный, «Глок» с глушителем, и электромагнитный «Эрликон».
Алекс, или просто Ал, вооружился оружием, которое собрал себе уже здесь, – Accurate mag того же калибра, что и пулемет, – «338 NM». В оригинале это кастомизированный американский «Savage», самая точная винтовка из фабричных, которые выпускали американцы, доработанный уже здесь местными кастомизаторами из Accurate mag. В качестве второго оружия он взял вошедший здесь же в стандарт «НК МР7А3» в варианте под кейсовый боеприпас. На двоих мы взяли одну палатку (все равно вдвоем спать не придется, один должен быть на стреме), набор снайперского снаряжения, которое было делом Алекса, и я даже в это не лез, некое количество, «не слишком большое» подсоленной воды и питательные батончики «ПауэрБар». И еды, и воды взяли немного – там постоянно дожди, воду при необходимости соберем и очистим, есть и ручьи. Еду тоже можно добыть, в крайнем случае – подстрелить. Там есть кролики, подстрелим, освежуем, нарежем на ломтики, посолим и провялим. Мясо лучше всего есть до термической обработки, сырым, провяленным. Высокая температура уничтожает большинство полезных свойств мяса.
С этим всем мы и отправились на охоту. Вопрос только – кто будет охотником. Я – или…

Ликвидатор за это время наконец-то добился сносного взаимодействия своих людей.
Он отобрал шестерых, а остальных отправил домой, не отобрав у них те деньги, которые заплатил авансом, чтобы не разозлить их и не навести на мысль об анонимном звонке в полицию. Остальных шестерых он разбил на две команды по три человека, поставив во главе одной из команд Сулеймана, а во главе второй – парня, у которого брат служил в армии, его звали Абдулхасан.
Патронов для тренировок было недостаточно. Времени тоже. Стрельба могла привлечь внимание людей, а то и полиции. Тем не менее Ликвидатор как мог отработал с джихадистами взаимодействие и прикрытие друг друга.
Они были пушечным мясом – в этом Ликвидатор не сомневался. Тем не менее он постарался дать им столько, сколько было возможно за короткий промежуток времени. Самое главное – если у тебя нет отработанных навыков, стреляй больше. У каждого из джихадистов было целых восемь снаряженных запасных магазинов, не считая того, что в автомате. Этого более чем достаточно. В свое время Ликвидатор учил отряды местной самообороны, которые должны были остановить орду джихадистов, и понял по опыту – неподготовленный человек в бою живет две-три минуты. Если он не умеет двигаться, перемещаться, не помнит о том, что надо менять позицию, – конец. Это только в кино пули летят куда угодно, только не в главного героя. В реальной жизни, если пули летят в тебя, они обычно попадают в цель.
Он пытался дать им главное: стрельба без продвижения вперед – отступление. Продвижение вперед без стрельбы – безумие. Их шанс на выживание – в большом количестве боеприпасов и автоматическом оружии. Поэтому продвигаться вперед надо тройками, плотно взаимодействуя между собой. Цели обстреливать согласованно. Как только ты видишь что-то подозрительное – выпускаешь короткую очередь, и то же самое делают твои товарищи. Три короткие очереди на одну цель – неплохой шанс.
Но все равно он был уверен, что они погибнут.
Сам он почти не тренировался, потому что на его уровне регулярные тренировки уже не имеют смысла, все нужное на уровне инстинктов. Он только думал, какие сюрпризы мог преподнести ему противник?
Зайдя в Интернет, Ликвидатор прочитал все, что возможно, о горе Сноудон и местности рядом с ней и даже скачал виртуальный трехмерный платный тур, заплатив за это деньги. Ему не понравилось то, что он увидел. Малолюдное место, горы, реки, еще и пещеры, бывшие горные разработки. Ликвидатор был умным и понял, что русский заманивает его в ловушку. На ту территорию, которую он явно знает сам.
Его плюсы – знание местности. Его минусы – он наверняка готов к встрече одного – максимум двоих человек. Но не восьми.
Интересно, сколько человек он взял с собой? Одного? Двоих? Может, десяток?
Ликвидатор не был европейцем, но он хорошо понимал стиль и мышление европейцев. Европейцы – в глубине души рыцари. Приверженцы честной игры. Один на один. В его народе так не было принято – они слишком плохо жили, слишком часто подвергались смертельной опасности, и потому в них жило другое – убей, если есть такая возможность. Убей и порадуйся тому, что убил своего врага, и больше он ничего не сможет сделать, не сможет ни убить тебя сам, ни родить и воспитать детей, которые это сделают. Мышление его народа не спускалось на уровень конкретных личностей – оно всегда охватывало такие понятия, как семья, род, народ или клан. Потому если в его народе начиналась усобица, то людей убивали целыми семьями. Мужчина убьет тебя, поэтому его надо убить. Женщина родит сына, который убьет тебя, или дочь, которая будет рожать врагов твоего рода, поэтому ее надо убить. Ребенок вырастет в мужчину и воина, твоего врага, или женщину, которая станет матерью твоих врагов, поэтому его надо убить. Старик поможет воспитать настоящих воинов и настоящих женщин, его мудрость поможет роду и не даст забыть о долге – поэтому и его надо убить. Европейцы так никогда не думали.
И потому Ликвидатор был почти уверен, что с русским может быть максимум один человек. Боевая двойка. Как и он сам со своим напарником.
Но Ликвидатор никогда не действовал наобум, и потому он решил отказаться от своего присутствия в холмах. Нет, сэр. Он пошлет свою банду убийц, а следом за ними беспилотник и посмотрит, что произойдет. Если они убьют или ранят русского – он выйдет и закончит дело. Если русский убьет их всех – что более вероятно, – он увидит, сколько человек с русским, каким оружием они пользуются, какова их тактика, насколько русский сохраняет навыки и боеготовность бойца спецназа. В зависимости от этого он будет решать дальше, что делать. Возможно, он подстережет его дальше на дороге. Возможно, наберет еще одну команду моджахедов и даст им возможность стать шахидами на пути Аллаха, даже не выезжая за пределы старой доброй Англии. Они все говорят в форумах о своей «амалии», то есть усилиях, направленных на дестабилизацию и ваххабизацию страны, о том, как они мечтают стать шахидами на пути Аллаха. Он даст им такую возможность. Это лучше, чем погибнуть в разборке за рынок наркотиков, верно ведь?
Ликвидатор думал. Сидел в машине и размышлял. С молодым пополнением занимался его напарник, который служил в том же подразделении, что и он сам, и обладал достаточными навыками для подготовки новобранцев.
Как обычно, придется действовать осторожно. И по обстоятельствам.
Но Ликвидатор не мог отделаться от ощущения, что в этот раз все идет не так. Совсем не так, как должно идти…
– Хватит. Надо выдвигаться.
Несколько человек, в том числе и его напарник, вернулись к машинам. Ликвидатор привычно пересел назад, напарник сел за руль.
– Как они?
Напарник пожал плечами.
– Я задал тебе вопрос! – разозлился Ликвидатор впервые за очень долгое время. Он очень долго не злился и не разговаривал с напарником в таком тоне, его с детства учили сохранять выдержку и хладнокровие.
– Не так плохо, как я думал, – сказал напарник, – они раньше стреляли и участвовали в разборках. То есть в цель они попадут. Проблема в том, что они привыкли действовать в городах, а там нас ждет дикая местность.
– Других у нас все равно нет, – сказал Ликвидатор, – в сельской местности здесь одни англичане. Поехали…
«Рейнджровер» тронулся, перед ним, как обычно, летел беспилотник, чтобы предупредить о возможном полицейском посту.

Они остановили свою машину на окраине городка Долгело, неофициальной столицы местности в Северном Уэльсе, которая так и называлась – Сноудония. Городок был небольшим, мирным, история которого насчитывала много веков, совершенно не затронутым глобализацией. Небольшие, двух- и трехэтажные острокрышие дома, стены, заросшие малахитового цвета мхом, каменный мост через речку, которому насчитывалось бог знает сколько лет. Здесь, на севере, мусульмане почти не селились, они селились ближе к югу, в космополитизированных городах-портах. Там они вливались в общину, получали помощь от общины, часто бесплатное жилье от государства, там же начинали собственное маленькое дело – начиная от стирки белья и заканчивая торговлей наркотиками. В городах юга были целые районы, где не встретить было белого лица, там процветали «исламские браки», там подпольно торговали детьми, там встречалось такое понятие, как рабство, там были собственные отряды самообороны, там же похищали людей, там надо было искать посредников, если угнали дорогой автомобиль, или захватили корабль с грузом. А здесь ничего этого не было. Здесь почти не было супермаркетов, и все покупали мясо у мясника, а молоко у молочника. Здесь была пара маршрутов муниципального автобуса, и почему-то в автобусе были целы все стекла, а на обивке не было вырезано: «Нет Бога, кроме Аллаха». Здесь почти во всех домах туристу любезно сдадут комнату: на юге нужно было быть полным придурком, чтобы пустить в дом незнакомого человека. Здесь в городе нет ни следа от баррикад, нет брошенных и сожженных машин, и один район никогда не пойдет друг на друга войной. Здесь не процветают стекольщики и декораторы, у которых на юге после очередных массовых беспорядков всегда много работы. Наконец, здесь, прямо из города, потрясающей красоты виды. А если подняться на близлежащие горы и посмотреть вдаль – то тебе не захочется отсюда уезжать. Далекие горы, а между ними – долины, ряды деревьев, аккуратно высаженных и выращенных, защищают от ледяных ветров моря изумрудные квадратики полей. И – большей частью – здесь ни души, можно за день не встретить ни одного человека.
«Рейнджровер» остановился, а следом за ним – остановились «Ниссан» и «Ситировер». Несколько человек торопливо сошли с дороги, перелезли через каменный заборчик высотой ниже колена и зашли за деревья. Теперь их было не видно с дороги.
– Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, Господу всех миров, – начал Ликвидатор, – что он ведет нас прямым путем. Хвала Аллаху, я уже чувствую запах джанната. Рай близок.
Кто-то из потенциальных шахидов попытался принюхаться – но ничего не почувствовал. Он чувствовал только запах свежести и чистый, не оскверненный выхлопными газами воздух. В городе такого не было.
– Хвала Аллаху, братья, сегодня нам предстоит покарать особенно матерого кафира. Этот кафир не просто наемник, который пытал и убивал наших братьев, который зверствовал в Дубае и Абу-Даби. Он – глава агентства наемников, которое поставляет наемников на Восток. И что хуже того – он русист и старший среди русистов. Он из тех, кто виновен в гибели десяти миллионов мусульман в адских муках…

Северный Уэльс. Гвинедд, недалеко от Долгелло. 19 июля 2037 года

Горы – это просто отлично, если их снимать, а не ходить по ним пешком.
Оставив машину, мы навьючили на себя снаряжение. Оно оказалось тяжелым – все-таки пулемет есть пулемет, да и снайперская винтовка, подозреваю, не легче. Особенно круто пришлось мне – рюкзак на сто десять литров оказался заполнен полностью, а кое-что пришлось приторочить сверху.
Поверх мы набросили накидки. Это теперь часть нового комплекта маскировочного снаряжения – тонкие, из сверхпрочного материала, они покрывают тебя с головой, при этом ты через них отлично видишь – они почти прозрачные. А вот тебя через них не видно, эти накидки визуально скрывают человеческую фигуру, и из-за их особенностей ты становишься похожим на тень, на привидение. Если это и не плащ-невидимка, то нечто близкое.
Основное оружие в руках мы не держали. Алекс взял пистолет-пулемет, а я – пистолет. Если нести в руках основное оружие – ты раньше времени перетруждаешь руки, плюс у тебя теряется эффект накидки. Пока что это мы охотимся, а не на нас.

Тяжесть была дикая…
Пулемет и семьсот патронов в лентах, не говоря о другом снаряжении, – это выглядит классно только на бумаге. На самом деле это дикая тяжесть. И еще дополнительное снаряжение…
Короче говоря, уже на первых милях пути я почувствовал, что переборщил с весом. То, что я мог поднять десять лет назад, я не мог поднять сегодня. Но признаться в этом я не мог. И даже не подчиненному – самому себе…
Пулемет я держал в руках. К нему у меня была примкнута «аварийная» лента, в которой было всего двадцать патронов. В коробе была полная лента (сто), но в пулемет она была не заправлена, ждала своего часа. При внезапном нападении я отстреляю короткую ленту, займу позицию, перезаряжу и только потом открою огонь. Этому приему меня научили еще во Внутренних войсках… потом сильно пригодилось во время боев в Южном Казахстане. Если заправить сотку – потом можно получить задержку при открытии огня из-за того, что патроны в ленте сместились. Пистолет – под правой рукой, но он мне пока не нужен.
– Помочь?
– Нет…
Надо тащить самому. Как бы хреново ни было…
Мы уходили в горы едва заметной тропой. Я шел первым, Алекс – следом, бросая небольшие, размером с теннисный мяч, видеокамеры. Они могли работать без внешней подзарядки до тридцати суток, их краска принимала цвет местности, на которую они были брошены, изображение передавалось на любой военный планшет. Нам надо было знать, когда кто-то пойдет за нами.
– Красиво…
Мне было не до красоты. Я думал, как мне выжить.
– Как насчет домика шахтера? Встретим их там.
– А почему бы и нет?
На самом деле дальше я идти просто не мог. По крайней мере без отдыха, а может, и просто не мог.

Домик шахтера был одной из местных достопримечательностей, искусственных. Три небольших домика, что-то вроде огорода, небольшая заводь… вряд ли это можно было назвать прудом – скорее заводь, и речка тут не речка, а большой ручей. Их построили тогда, когда туристический маршрут привлекал туристов, на самом деле шахтеры на отшибе, конечно, не селились и жили совсем не так. Я все-таки попутешествовал по Уэльсу, некогда бывшему одним из центров мира, угольной столицей, где шахтеры рубили кардифф во славу Империи. Видел, как они жили… поверьте, это страшно, даже если брать время после Второй мировой. Потом Маргарет Тэтчер закрыла шахты, и регион опустел. Но меня интересовало только то, что дома были сложены на британский манер – низ из камней. Причем низ очень высокий, по пояс. Это могло послужить отличной огневой позицией.
Схема, в общем-то, была обычной – один привлекает внимание, другой охотится. Привлекаю внимание я со своим пулеметом – мощное и скорострельное оружие заставляет держаться на дистанции. Если я увижу их – то, скорее всего, открою огонь первым. Они откроют огонь в ответ – но пулемет есть пулемет, а каменный пояс и бронежилет дадут мне отличные шансы. У Алекса будет возможность и время, чтобы выбить остальных.
Расчет на то, что других дорог, кроме как тропа, по которой мы шли, в общем-то, и нет. Тот, кто идет не по тропе, во-первых, теряет во времени, а во-вторых сильно рискует, я уже говорил, гора изрыта, как швейцарский сыр. Сломаешь ногу в дыре или провалишься весь.
Хотя могут и напрямик пойти. Я говорю как человек, который знает местность и как коварна гора. А они могут и не знать.
Осталось выбрать позицию…
Осматривать помещения с пулеметом неудобно, поэтому я сменил пулемет на пистолет. Осторожно подобрался к первому… тихо. Внутри ничего не было, не было грязи, испражнений, как обычно бывает у нас, просто заброшенный и тихо умирающий домик. Пустой, даже мебели нет, только каменный очаг. Позиция не слишком хорошая, но сойдет как запасная. Я поместил камеру на крышу дома – и пошел к следующему дому…
О том, что там кто-то есть, я почему-то сразу понял. Как – не знаю, но понял. Можно было бросить дрона-разведчика в окно, но пулемет требовал двух рук. Начал смещаться вправо, услышал шум… увидел.
– Замри. Стреляю!
– Сэр, мы ничего плохого не делали…
Вот черт…
На ваххабита этот парень был так же похож, как я на балерину. Длинный, рыжий, вихрастый, одетый в местную джинсу – что-то среднее между джинсами и брезентом, как раз для работы в шахтах – он пытался помочь кому-то выбраться из домика через окно.
Лет шестнадцать…
– Сэр, мы…
– Заткнись. Еще кто-то есть?
…
– В сторону.
Парень отступил в сторону… так и есть. Прелестнейшая лукавая мордашка, какая только и может быть у девушки, не изуродованной современной контркультурной модой, андеграундом и прочей скверной. Как раз ей-то он и помогал эвакуироваться из дома.
– Так… как тебя зовут?
– Джек, сэр. Клянусь Богом, мы ничего не делали.
– Ага. Ты это моей бабушке расскажи.
– Бабушке, сэр?
– Ей самой… неважно. Ты откуда? Местный?
– Из Кардиффа, сэр.
– Ясно. А там места найти было нельзя?
– Кара…
– Она местная, так?
Молчание – знак согласия.
– Услуга за услугу, – я достал купюру в десять деноминированных фунтов, – ты кого-нибудь чужих в округе видел?
– Нет, сэр.
– А ты?
– Нет, сэр, – ответила девушка.
Я бросил банкноту парню.
– Вот и отлично. А увидишь – держись подальше. Понял?
Знать бы мне…

Тем временем боевики исламского джихада, проживающие в Уэльсе, – шли по тропе.
Это была банда… точнее, даже не так – это была стая крыс. Смертельно опасная в городе – именно своими крысиными повадками, а также ввиду общего количества крыс в городе, моментально собирающихся при необходимости. Но на природе, на открытой местности, в горах, где надо не ехать на угнанной машине, а топать ножками – они были почти беспомощны. Они не знали, как прикрывать друг друга, они не знали, где самые опасные места и возможные огневые точки противника, они не могли ориентироваться в местности, где нет дорожных знаков и указателей. Но их было шестеро, у них были ножи, дробовики, автоматы, пистолеты, взрывчатка и, что самое главное, готовность все это немедленно применить и уверенность в собственной безнаказанности. Это многое значило в государстве, где необходимость подчиняться правилам вбивается в неокрепшие детские мозги еще с садика…
– Слышь… – сказал один из них.
– А?
– Мне не нравится этот хрен. Никакой он не правоверный.
– А кто тогда?
– По-моему, свинья.
– Ага. С какой стати свинье подписывать нас на мокруху?
– Свиньи разные бывают. Помнишь Абдаллу?
– Ага. И чо?
– Он пропал. Говорят, его тоже какие-то левые подписали…
– Его сомалийцы убрали. Он им дорогу перешел в торговле дурью.
– Ни фига. Сомалийцы тут ни при чем, у них у самих люди пропадают. Базар был, свиньи начали на нас охоту. Может, он и нас решил сюда заманить и под молотки пустить.
– Ну, ты лох. А что ему мешало в городе нас замочить?
– Ты дурак? Если нас в нашем районе мочкануть, тут на районе такое начнется. А тут поехали и пропали, на фиг…
– Э, вы… – сказал Сулейман, – а ну, заткнулись там…
Бандиты заткнулись – но ненадолго.
– Тихо тут… – сказал один.
– Ага, как будто вымерло все. Помнишь – земля без людей.
– Это чо?
– Фильмец, который мы с торрента скачали.
– А… ерунда.
– Не, здесь красиво. Смотри, как хорошо.
– Ага. И что тут красивого. Жилья нет, ничо нет. Только туристы.
– Б… и туристов нет.
– Сказано – заткнитесь!
Бандиты заткнулись. И в этот момент – просто не повезло – тот из бандитов, что шел первым, у него как раз была военная подготовка, и он понимал, что головной дозор хоть как нужен, наткнулся на двоих подростков. Они не были осторожны, они обсуждали увиденного ими человека с оружием – и потому увидели группу боевиков в самый последний момент.
– О… – сказал говорливый боевик, – а вот и туристы…

– Твою мать…
Планшет был у меня, и на него я получал информацию с разведывательных дронов, которые я бросал по пути сюда с тем, чтобы появление убийц не было для меня неожиданностью. Как раз первый дрон и засек продвижение группы. Видно было хорошо, и увидев тех, кто шел по тропе, я удивленно выругался.
Во-первых, их было шестеро. Я никак не ожидал столько – троих максимум. Но шестеро. Во-вторых, – они были совершенно не теми, кого я ожидал увидеть. Я ожидал бывших армейских или полицейских спецов – в моем понимании проникнуть в дом и убить Настю мог только человек со специальной подготовкой. А это были откровенные молодые бандиты самого низкого пошиба, каких полно в дурных районах. И, судя по бородам и отсутствию усов, радикальные муслимы.
Твари…
– Двойка, на связь, как слышишь?
– Слышу отлично…
– У нас шесть гостей, повторяю: шесть гостей. Судя по виду, отморозки из пригорода, бородатые…
– Принял.
– Идут по тропе, двое впереди, четверо за ним, дистанция около сотки. Вижу два «АК», один «МР5», остальные тоже вооружены, пока не вижу чем.
– Принял.
– Рюкзаков нет. Камуфляжа нет – обычная туристическая одежда.
– Принял.
– РВП – двадцать минут.
– Принял, – в четвертый раз подтвердил снайпер.
– Тот, что идет впереди, похоже, служил в армии, – добавил я, – отбой.
Интересные дела получаются – надо следить, не исключено, что эти голуби летят для отвлечения внимания. В сущности – с ними могу справиться и один я, пулеметом. Обычная городская банда, укрытий нет – занять позицию и перестрелять с дальнего расстояния. Другой вопрос: а не получу ли я пулю в лоб, когда отстреляюсь? Вполне может быть.
– Двойка, на связь.
– Принимаю.
– Работаю я один. Не проявляйся.
– Понял.
– Ищи снайпера. Найдешь – работай. Я разберусь с остальными.
– Понял.
Нас вынуждают проявиться.
– Выдвинься вперед. Наблюдай за местностью. Только очень осторожно.
– Принял, выдвигаюсь…
Интересно, тот, с кем мы имеем дело, – он снайпер? У него есть спецоборудование типа винтовок с тепловизорами или комбинированными прицелами с автоматической настройкой? Он умеет им пользоваться? В принципе, зарезать ножом может любой. Но нож – излюбленное оружие многих снайперов для ближнего боя. И проникать на защищенные территории – это тоже обязательное умение снайпера.
Так снайпер он или нет? Может, он из бородатых – там тоже есть неплохие киллеры, в основном из числа бывших бойцов арабских спецназов и Мухабарратов. Как он сумел найти общий язык с этими отморозками? Я бы не рискнул. Если просто прийти в мусульманский район и предложить деньги – деньги заберут, тебя зарежут, тело выкинут на свалку. Скорее всего, он сам мусульманин – а мусульмане любят орудовать ножом. Но у него должно быть что-то еще. Что? «АК»? Пулемет? Снайперская винтовка «Барретт»…
– Двойка, позицию занял. В секторе – чисто.
– Принял, я выдвигаюсь.
Ну… оцым-поцым… поехали. Рюкзак на спину и вперед. Надо было бы экзоскелет надеть, да не люблю я их. Хотя с ним можно и крупнокалиберный пулемет тащить.
Бегом – на тропу и с нее – вверх, на гору, чтобы занять позицию выше тропы. Самое главное – не упасть, поломаешься. А трава – хреновая, скользкая.
– Занял позицию…
Достал планшет, вызвал картинку со всех четырех дронов. На третьем моим глазам предстало такое, отчего я даже… даже не поверил своим глазам. А потом проклял себя и свою непредусмотрительность и глупость…
– Двойка, у нас пожар. Мы выдвигаемся…

Насиловать – для них было нормально.
В их обществе женщина была говорящим куском мяса, она должна была готовить еду, рожать детей, удовлетворять похоть мужа. Сама она никаких прав не имела, даже верить в Аллаха и поклоняться ему она не имела права, только вместе с мужем. Муж не обязан был работать и обеспечивать семью и часто жил за счет жены, и это считалось нормально. Надо сказать, что женщины-мусульманки гораздо лучше адаптировались к жизни в британском и любом другом цивилизованном обществе, они учили язык, заканчивали учебное заведение, интегрировались в общество и начинали жить нормальной жизнью. Некоторым удавалось полностью вырваться из душного мирка эмигрантской общины и полностью порвать со всем – с семьей, прошлым, родом. Такие женщины отнюдь не считали окружающих кяфирами, они были благодарны им за то, что вырвались из общинного мусульманского ада. Были женщины, которые не рвали со всем с этим, но успешно занимались бизнесом, были те, которые владели отелями, сетями парикмахерских, заправочными станциями, булочными и другими бизнесами. При этом их мужья лежали на диване, целыми днями пялились в телевизор или сидели в едальнях, в курильнях, в мадафе при мечети – а то у них хватало ума уехать куда-нибудь и встать на джихад. Такая жизнь – жизнь трутней, жизнь за счет женщин – считалась среди мусульманских мужчин Британии нормальной. Если женщины смирялись с тем, что у них на шее сидит трутень, и часто не только сидит, но и самоутверждается за ее счет, все было нормально. Если женщина пыталась что-то изменить – она встречалась с молчаливым осуждением общины, проклятьями со стороны семьи мужа. Дальше – в зависимости от степени накала страстей – могло дойти и до убийства. Такие убийства часто оставались нераскрытыми – люди врали и не давали показаний полиции.
Но у женщины в общине было одно преимущество – ее никто не смел тронуть, кроме ее мужа, а до замужества – членов его семьи. Изнасилование, убийство влекло за собой кровную месть и резню, могли начать убивать, даже если преступник пойман и наказан по закону – закона для ваххабитов не существовало. Именно страхом кровной мести сдерживалось насилие по отношению к женщинам в исламском мире.
А вот женщины, которые не принадлежат к исламу, носили общее название «кафира» и были как бы общей собственностью мусульман. Любой правоверный мог ее избить, изнасиловать, отобрать сумочку, ударить. Местные священнослужители, если и не оправдывали такое, то говорили о том, что жертвы сами виноваты, что они своей одеждой и своим распутным видом провоцируют молодых мусульман на насилие в отношении себя. В исламском мире считалось, что возраст для брака должен составлять не менее девяти лет – и потому там, где были мусульманские общины, процветала педофилия. Полиция была завалена делами об изнасилованиях, которые совершали тринадцатилетние, двенадцатилетние, одиннадцатилетние, даже десятилетние. Имеющие перед глазами пример старшего брата и его друзей, совершаемых ими преступлений, даже подбадриваемые своими старшими братьями (тебя еще нельзя судить, ты еще несовершеннолетний, тебе все можно), они выходили, насиловали своих сверстниц, порой и убивали, у них были пистолеты, часто мусульманская община использовала несовершеннолетних как наемных киллеров. Насилию и безнаказанности они учились с детства – пропитанная насквозь толерантностью полиция ничего не предпринимала, мусульманские общины, сплоченные, проталкивали своих людей в городские советы, в мэрии, в полицию. И лишь немногочисленные британские ультраправые, чаще всего бывшие или действующие футбольные хулиганы, как-то противостояли всему этому беспределу и безумию. Но их было слишком, трагически мало…
Аллаху Акбар!
Первым на них выскочил парень, а за ним – была и девчонка. Они были слишком поглощены друг другом, своими мыслями и неопытны, чтобы вовремя заметить опасность. Тут еще сыграло свою роль и то, что пацан уже видел человека с автоматическим оружием – и тот ему ничего не сделал…
– Привет… – машинально сказал он.
Боевик шедший впереди, бывший военный улыбнулся ему.
– Привет.
– А вы кто?
– Мы тут друга потеряли…
– Он там. А эти…
– Они с нами.
Мусульманский боевик внезапно ударил парня в пах, а потом в лицо. Но он каким-то чудом устоял на ногах и даже ударил в ответ. Девчонка завизжала, попыталась вцепиться – и боевик ударил и отпихнул ее.
– Не трогай ее!
Боевик ударил парня стволом автомата, затем – прикладом. Тот упал, девчонка могла бы убежать… может быть, но не захотела. Подбежали и остальные боевики.
– Белая с. а!
– Спокойно…
Поскольку боевики не привыкли сдерживать своих желаний и инстинктов – вели они себя как обычно. Один обламывал – бил в живот и по лицу. Другой – уже расстегивал штаны.
– Я первый!
– Что происходит, на хрен!
Сулейман попытался навести порядок – но не смог, так как это просто бесполезно. Он – амир, но только пока устраивает всех.
К нему подошел шедший первым Ибрагим, он отслужил в британской армии. Это, кстати, подавали как большое достижение, про него даже сняли небольшой пропагандистский ролик – молодые британские мусульмане вступают в Армию Его Величества, а не едут на джихад в Шам или куда еще. Воистину – Аллах закрыл кяфирам глаза, они даже и не подумали, что мусульманские общины отправляют своих детей в армию, чтобы те там получили армейскую и специальную подготовку и потом поделились знаниями с остальными.
– Эфенди, этот кяфир сказал, что там впереди люди с оружием.
– Тащи его сюда…
Ибрагим подхватил потерявшего сознание пацана и потащил в сторону. Кто-то пошутил:
– Эй, брат, тема не та. Белые задницы хороши только на крытке.
Они оттащили его в сторону и связали.
– Приведи его в себя.
Ибрагим так и сделал. Тогда амир достал нож и начал отрезать палец…

Ликвидатор и не подумал идти следом.
Он не намеревался помогать тем, кого послал убивать. Он намеревался просчитать точку выхода противника и нанести удар тогда, когда он будет думать, что все кончено. Его стандартная схема, которую он не раз применял в прошлом.
Вариантов было два. Все зависело от того, сможет ли цель тихо убрать боевиков исламского джихада и остаться незамеченной. Местность малолюдная, и если цель уберет боевиков тихо – вряд ли она пойдет в полицию. Значит, дело сделает верный B&amp;T. Несколько почти бесшумных выстрелов из машины – и ходу. Такие преступления почти никогда не раскрываются.
Второй вариант – если понаедет полиция.
В этом случае придется следовать за целью и убрать ее потом. В конце концов, полицейские вряд ли задержат цель надолго. Он может и подождать, денег за работу он взял достаточно, чтобы заниматься охотой вдумчиво и неторопливо. Наконец, если произойдет такое, что цель будет задержана, надо будет убирать ее в тюрьме или при перевозке. Скорее всего, при перевозке. Надо будет купить сотен пять фунтов взрывчатки и заминировать машину. Или достать реактивный гранатомет и расстрелять полицейский броневик. Но не хотелось бы. Погибнут полицейские – а он этого не хотел. Незачем это.
Через «БПЛА» он раздраженно наблюдал за тем, как эти отморозки в очередь насилуют какую-то туристку, которая им попалась. Если бы дело было в тех местах, где он воевал, он знал амиров, которые приказали бы за это расстрелять. Джихад есть джихад, и если кто-то, идя по пути джихада, преследуя врага, останавливается, чтобы изнасиловать первую попавшуюся белую суку, какие они моджахеды? Какие они мусульмане?
Смешно… если кяфир убьет их, они станут шахидами и им все простится. Хотя… какие они шахиды?
На войне все перевернуто.
И тут он увидел кяфира. Увидел с барражирующего над местностью дрона. И понял, что он накосячил, не пойдя следом за этими отморозками. Так у него был бы шанс закончить это дело разом, одним выстрелом. Да только кто все это знал…

Капитан британского спецназа ВМФ Майк Манус сейчас был в гражданском. Джинсы, прочные ботинки-докеры и кожаная куртка с капюшоном – типичный прикид городских бандитов, которые не хотели бы, чтобы их лицо засняла камера наружного наблюдения. Под курткой был легкий, но прочный бронежилет, выдерживающий все пистолетные пули и многие из автоматных. За поясом у него был «Кольт», а справа под мышкой – кобура для «Медоеда» – отличное оружие для уличного боя, с магазином на двадцать патронов его можно носить в кобуре.
Автомат лежал на сиденье неприметного хетчбэка «Стирлинг», одного из многих колесящих по дорогам Британии, глубокого синего «королевского» цвета. Три запасных магазина были вложены в пластиковые держатели на поясе. С другой стороны – были пистолет, небольшой дрон-разведчик в подсумке – админке и светошумовая граната.
Капитан аккуратно припарковал машину, пристроил в кобуру автомат, вышел, хлопнул дверью и неспешно направился в магазин TESCO. Магазин явно знавал и лучшие дни – наскоро оклеенные строительной пленкой стены, бельма витрин.
Плохо…
В магазине пахло продуктами, он любил этот запах, потому что был из самых низов и часто недоедал в детстве. Он отмахнулся от голографического сопровождающего, предложившего ему «шопинг-экскурсию по магазину и всю возможную помощь», и мрачно подумал, что на это место можно было бы поставить не голограмму, а одного из тех безработных, которых в стране полно. Но нет. Толпам безработных платится пособие, зато в магазинах стоят эти гребаные голограммы в виде актеров популярных сериалов и спрашивают, могу ли я вам чем-то помочь, сэр?
Увы… голограмма, ничем.
Он прошел дальше, к витринам… магазин был полупустой, но практически полное отсутствие HR – человеческих ресурсов, человеческого персонала и выкупленная торговая недвижимость – позволяли поддерживать его работу практически и без покупателей. Логистические фирмы сортировали товар на своих складах, сюда привозили уже скомплектованными заказами. Большая часть траков сейчас тоже беспилотная – но здесь наверняка все же пилотируемая – это тебе не двадцать пятая дорога и не улицы Лондона. Роботы выкладывают товар, а на части витрин выкладка и вовсе происходит автоматическая, прямо со склада. Видеокамеры – над каждой полкой, система анализирует уходимость товара, принимает решение о пополнении полок и о размере будущего заказа. Большая часть товара – это либо вакуумная упаковка, либо глубокая заморозка, либо еще что, овощи – вообще в криогенных порошках, так дешевле. Конечно, это не Лондон, где можно все свежее купить, – тут и денег-то у людей нет на покупку свежего. Ты набираешь товары в одноразовый, радиопрозрачный пакет, потом идешь на кассу – выкладывать ничего не надо, система сканирует пакет целиком, там RFID-метки. Расплачиваешься карточкой или наличными – автомат принимает, хотя наличные сейчас есть мало у кого – закон о борьбе с терроризмом, однако. В принципе можно попытаться и украсть чего-то, но только система сфотографирует тебя, направит фото в полицию и в собственную базу данных. Следующий раз двери магазина для тебя уже не откроются…
Впрочем, капитан знал, что при кражах до трех новых фунтов система в полицию не сообщает. Оформление этого дела потом выходит себе дороже, а торгаши умеют считать свои деньги…
Капитан, как обычно перед боем, ничего не ел и был голоден. Для вида он положил в пакет маленькую бутылку воды «Харроугейт», подумал, что надо бы купить зубную пасту – у него, кажется, закончилась, – и столкнулся с Недом Хасаном, одним из своих подчиненных и сослуживцев. Тот был одет в костюм клининговой компании и выглядел как обычный работяга.
– Салам… – не растерялся он.
– Где ты взял это тряпье? – проворчал капитан.
– Поговорил с копами, они задержали фургон на трассе. Бычара и Сонг – там, в машине.
– А где владелец этого костюма?
– Разговаривает с полицией. Пытается доказать, что он не Абу хрен какой-то там, который находится в розыске по пятому статуту. Хочу воды взять, перед тем как лезть на крышу.
– Давай быстрее. Скажи Сонгу – пусть не высовывается.
– Есть, сэр.
Капитан достал рацию.
– Д-четыре, где ты?
– Ищу позицию. Десять минут.
– Принял. Сонг, Бычара и Салам – со мной.
– Да, сэр.
– Смотри, не подстрели Салама. Он в рабочем комбинезоне зеленого цвета.
– Принял.

Как я тогда бежал…
Я полный придурок, я это знаю. То, что делал я, я не должен был делать. Мир жесток, а в последнее время – он беспредельно жесток. Правительство Его Величества не предприняло достаточных мер для того, чтобы защитить этих детей. Оно не депортировало всю эту гомонливую мразь туда, где им самое место, – в Халифат или еще хлеще – в Зону заражения. А что? Пусть заселяют радиоактивные, мать их, пустоши, пусть распахивают покрытую коркой стекла землю, пусть выращивают радиоактивные огурцы на брезентовом поле, твою мать. Они никогда не стремились вжиться в британское общество, они жили по принципу «мы вас ненавидим, а вы нам должны». Так пусть и отваливают отсюда к чертовой матери! Для чего в обществе нужны типы, которые не работают годами и явно криминально активны – пусть это и не доказать?
И я должен был плюнуть на то, что творят эти бородатые ублюдки, спокойно дождаться их и расстрелять из пулемета, восстановив справедливость.
Но я не мог.
Может, я стал слишком старым. Может, еще что. Но та девчонка внешне походила на Стейси… даже не внешне… лукавым выражением глаз… у Стейси всегда было такое, когда она радовалась чему-то. И я решил, что что-то смогу изменить.
Пулеметом.
Рюкзак я бросил. При себе оставил только то, что на поясе, – два подсумка с запасными коробами и пистолет. Еще тот короб, что со мной. Не так плохо – но я выругал себя за то, что не купил двойной рюкзак. Мне это всегда казалось лишним – рюкзак, состоящий из двух половинок, одна часть – патрульный, на двадцать пять литров, к нему пристегивается еще один, на тридцать, на пятьдесят или на восемьдесят литров. Мне такие рюкзаки казались менее удобными – а напрасно…

Кару насиловали вдвоем, еще трое ждали своей очереди. Торопились – им надо было закончить побыстрее и пойти дальше, но пройти мимо и не надругаться они не могли, такая была их натура. Они сами часто говорили, что делают это, потому что все белые женщины – проститутки, но на самом деле это было не так. Они делали это, потому что хотели утвердить себя как хозяев на этой земле, и чтобы все признали их как хозяев. Насилуя, они прививали все новым и новым «белым сукам» страх перед новыми хозяевами этой земли, потому что знали – если они не сделают это, то родятся новые хозяева, и пулей и кнутом покажут им их действительное место…
Тем временем амир и Ибрагим допрашивали пацана. Для начала – амир, ничего не спрашивая, отрезал у кяфира палец. Этому приему научил его брат, который сгинул где-то на джихаде против кяфиров. Он говорил, что мусульман мало, их меньше, чем европейцев, и они слабее вооружены. А потому мусульмане должны проявлять дикую жестокость, чтобы парализовать европейцев и лишить их способности к сопротивлению. Мусульмане должны показать, что они безумны и жестоки, и нет никакого пути, кроме удовлетворения их требований. Как любил говорить брат, не бывает половины победы, победа – это когда у тебя все, а у врага ничего. Только такая победа может считаться настоящей победой.
Ибрагим остановил кровь, хлещущую из пальца. Пацан находился в состоянии шока, и потому он начал хлестать его по щекам, чтобы тот мог отвечать. Когда пацан пришел в себя, Ибрагим начал допрашивать. Техника допроса тоже была особой – надо было задавать один и тот же простой вопрос без перерыва, пока не получишь ответ.
– Где ты видел человека с оружием? Где ты видел человека с оружием? Где ты видел человека с оружием?..
– Там…
– Где ты видел человека с оружием?
– У домиков шахтера… шахтера…
Пацан начал отвечать – это хорошо. Сейчас у него зарождается стокгольмский синдром – и его уже не надо бить, он ответит на все вопросы. Если бы его бить и спрашивать – он только ожесточился бы…
– Сколько было людей с оружием? Сколько было людей с оружием?
– Один… один, сэр.
Молодой британец находился в состоянии шока… ему было плевать на то, что в двух метрах от него насилуют его девушку, плевать на то, что перед ним враги… плевать на все. Увы… современный мир воспитывает толерантность, а не способность сопротивляться. Сто лет назад его почти что сверстника, девятнадцатилетнего субалтерн-лейтенанта двенадцатой индийской пехотной бригады Джереми Росс-Эккарт Колвилла, взяли в плен японцы. Они привязали его и использовали для отработки приемов штыкового боя. Лейтенант сохранил бодрость духа до самого конца и насмешливо комментировал каждый удар, пока одиннадцатый не оказался для него смертельным. Да… раньше англичане были другие… и свою землю бородатой, воняющей потом и кровью орде они не отдали бы…
– Какое у него было оружие…
Ответ пришел сразу и оказался совсем не таким, как они его представляли. Первыми они услышали не выстрелы… просто свист пуль, и двое, один из них поднялся и, довольный, застегивал щтаны, еще один их расстегивал в предвкушении, повалились в разные стороны как уроненные мешки, почти беззвучно и безжизненно. Только потом – пули были сверхзвуковыми – до них донесся глухой, ровный стук пулеметной очереди.
Ибрагим все понял первым – в конце концов, он служил в армии и знал, что такое пулеметный огонь. Он прыгнул за валун и замер. А вот амир не был так ловок и проворен – новая пулеметная очередь прошла чуть левее, пули визгнули по камню, взрыли землю – а одна из них ударила амиру в ногу, в районе щиколотки, раздробив начисто кость и едва не оторвав ногу. Амир, до этого не боявшийся крови, сел на землю и замер, тупо смотря на разбитую ногу и бьющую ручьем кровь. Ибрагим попытался затащить его за валун или хотя бы заставить залечь, но эвакуационной петли на одежде не было, а амир совершенно не понимал, что происходит, он был в шоке. Пулеметчик по точке попадания скорректировал прицел и дал новую, короткую очередь. Как минимум одна пуля попала в голову – Ибрагима обрызгало кровью и мозгами, он залег за валун и замер, думая о том, в какую мясню они попали и что теперь делать. Этот хрен… он ему сразу не понравился. Он не сказал, что у кяфира – пулемет.
Он прикинул – из шестерых трое мертвы или тяжело ранены. С его автоматом против опытного и вооруженного пулеметом человека много не навоюешь. Он вспомнил курс молодого бойца – для подавления огневого расчета пулемета противника выделяется команда как минимум из пяти бойцов.
Был еще один… кажется.
– Али, не вставай…
– Аллах… Аллах…
– Али, не вставай!!!
– О, Аллах…
Еще один выстрел, на сей раз – одиночный и несколько в другой тональности. Снайпер!
– Али! Али!

Прицел на пулемете у меня был простой «ACOG6Х», даже без автоматического расчета угловой поправки. И из пулемета я последний раз стрелял месяцев шесть назад. Но промахнуться я просто не мог. Не имел права.
Я был пулеметчиком. Во время войны – мы собирали все пулеметы, какие только могли, свои, трофейные, практически во всех отделениях и группах – было по четыре-пять пулеметчиков. Пулемет был незаменим, когда бородатые твари, обдолбавшись дурью, катили на нас волнами, атакуя раз за разом, пока были силы. Пулемет нужен был всегда. Нужен был, если приходилось воевать в городе – пулеметная пуля пробивала большинство стен и останавливала машины. Нужен был для прикрытия – а в той войне для любых действий нужно было очень серьезное прикрытие…
Пристреливаться некогда, и возможности нет. Первая цель – ростовые фигуры, метров семьсот до них. Дальше будет сложнее…
Прицел обнулен на шестьсот метров – учитывая баллистику этого патрона, на этой дистанции для попадания примерно на уровне шея-голова надо целить по коленям. Хорошо, что ветра особого нет – он, точнее, есть, но в лицо, поэтому его можно не принимать в расчет…
Дожал спуск – пулемет застрочил, ровно ведя строчку. Я не отпускал спуск, пока не разметал всех, кто стоял, затем перенес огонь левее – и двумя очередями накрыл еще как минимум одного. Это уже хорошо, это гут…
– Двойка, занял позицию.
– О’кей, вопрос: что наблюдаешь?
– Наблюдаю муслика, могу убрать.
– Работай.
Щелчок выстрела.
– На минус.
– Доложи, что видишь.
– Сейчас… – у снайпера был и прицел лучше, и обзор. – Наблюдаю пять пораженных целей, ни один не двигается.
– Валун наблюдаешь?
– Так точно.
– За валуном могут быть цели.
– Не наблюдаю.
– Перемещайся на другую позицию. Я держу цель.
– Принял, выдвигаюсь…

Еще один снайпер, в отличие от Салама вооруженный винтовкой «SC Thunderbolt 127» калибра 50 BMG, остановил свой внедорожник на взгорке – в его задачу входила изоляция места проведения операции и остановка машины противника, если тому удастся прорваться на трассу. Внутрь обозначенной зоны проведения операции он не должен был стрелять – можно задеть кого-то из своих или гражданского. И ту и другую задачу он мог решить с блеском – его винтовка давала минутную кучность до тысячи четырехсот метров. Проблема была в выборе позиции – но кажется, он ее нашел правильно.
Молчаливый полицейский констебль остановил «Лендровер» на взгорке, и снайпер начал готовить площадку для выстрела.

– Ублюдки…
Это слово, произнесенное Ликвидатором, заставило сидевшего за рулем напарника недоуменно посмотреть на него. Обычно Ликвидатор никак не комментировал происходящее. То, что он счел нужным так высказаться, говорило о его душевном смятении.
– Все нормально?
Сам напарник тоже был молчаливым, второй номер обязан был подстраиваться под первого, да их и подбирали-то с психологической совместимостью. Но раз Ликвидатор высказался – говорить разрешалось и ему.
– Да…
Гребаные придурки! Это надо было додуматься сотворить такое!
Но еще больше Ликвидатора насторожило наличие у цели пулемета и наличие второго стрелка-снайпера. Это могло значить только одно – их ждали. Теперь их – два на два, и на их стороне – пулемет и снайперская винтовка.
Ликвидатор принял решение уезжать. В другой раз. Он никогда не лез на рожон, не верил в случайности и помнил, что настоящий мастер всегда бьет внезапно. Если у него рождались подозрения или опасения, он всегда отступал, чтобы попробовать в другой раз и другим способом. Он никогда не изменял своим правилам – и сегодня он им тоже не изменит. В конце концов – он должен оставаться живым, чтобы выполнить задание.
Но прежде всего надо было вернуть дрон. Дрон и аппаратура управления стоили дорого, а армейский дрон, такой, как у него, и достать было сложно. Надо вернуть дрон, после чего сваливать отсюда…
Пока дрон летел назад – он размышлял, что делать дальше. Надо купить взрывчатку. Ну его на хрен, все эти долгие игры в поддавки. Не до красоты. Несколько сотен фунтов взрывчатки, заложенные в машину, разнесут цель на куски без вариантов. То, что вместе с целью отправятся к Аллаху еще несколько десятков кяфиров, – это даже хорошо, это есть акт джихада. Давненько что-то тут не взрывали по-настоящему…
Дрон летел… и то, что на мгновение показала его видеокамера, было таким, что у Ликвидатора волосы поднялись дыбом, а за шиворот – как будто сунули колотого льда. Он понял, что его перехитрили, что он на крючке и действовать надо быстро и неожиданно, пока у него есть хоть какие-то шансы.
Не говоря ни слова – машину могли слушать, лазерным лучом или через такого же, как у него самого дрона, – он переключил коробку передач на драйв, вывернул руль и крикнул на родном ему ханьском.
– Вперед!
Напарник – хоть это и было для него полной неожиданностью – послушно, как живой робот-автомат, нажал на газ, и бронированный «Рейнджровер» – ринулся вперед. Витрина… стена быстро приближались…

– Твою же мать!
Капитан Манус занимал позицию в кастомер-зоне, увидев, как резко рванул с места двухтонный джип, он выхватил пистолет и выстрелил, но для машины это было как слону дробины. Стекло под пулями не разлеталось, только белело трещинами, машина продолжала разгоняться. Поняв, что сейчас будет, капитан Манус прекратил огонь и бросился назад. Он сиганул через кэш-зону (кассовую зону) и покатился по полу в тот момент, когда нос «Рейнджровера» вынес входную группу и машина с диким грохотом проломилась внутрь, подобно разъяренному носорогу.
Влипли… 
Он перекатился еще раз, потом спрятался за полками. Пистолет, в котором еще что-то было, он сунул в кобуру и обратным движением выхватил «Медоед». Дернул приклад, приводя его в рабочее положение, – в этот момент спереди оглушительно громыхнуло, просверкнуло вспышкой. «Светошумовая», – догадался он.
Поскольку таиться смысла не было – он дал длинную очередь и на четвереньках пополз в глубь магазина, меняя позицию.
За спиной, в проходе, он почувствовал движение, развернулся… идиотская голограмма – этот урод шел по полу и как заведенный повторял: «Я могу вам чем-либо помочь…»
Чтоб тебя…
Он выстрелил в фонари, пытаясь вызвать замыкание, и в этот момент словно мозг разорвался в его голове. Он упал, чувствуя, как пахнет озоном и какой-то дрянью.

О чем я думал в тот момент…
Я думал о многом… О важном думал. О том, что мы собой представляем – кто мы есть, господа. Кто мы есть и – главное – кем себя возомнили, если по нашим городам, по нашей земле ходят такие вот шакалы.
Хозяевами возомнили? Ну-ну…
Я думал о других детях. Преданных собственными правительствами и, что самое главное, преданных обществами. Обществами, которые не просто пустили на свою землю чужаков, но и платили им пособия – дань! Обществами, которые испытывали чувство вины перед злобными дикарями, но при этом не испытывали чувство вины перед своими детьми. Общества, которые поколение за поколением растили беспомощных, не способных драться за себя и за свое людей. Общества, где владение оружием приравнивалось к преступлению. Общество, где детей учили при нападении принимать позу эмбриона. Общество, где…
Кому я говорю? О чем? И главное – зачем…
Толка – нет. Слова – пусты. Все – бессмысленно.

Вы точите металл мечей, 
Вы кричите огонь речей, 
Вы целуйте иконостас — 
Только их уже больше вас .

Эти дети… они уже были достаточно взрослыми, чтобы заниматься сексом, но при этом они ничего не смогли поделать, когда встретили отмороженных подонков ненамного старше их. И если бы не было меня – они так бы и остались…
Неотомщенными.
Триста лет назад пацан его возраста носил при себе меч. Сто лет назад пацан его возраста носил складной нож. И горе было тому, кто встанет на пути англичанина…
– Сэр…
– Не говори ничего. Молчи.
– Кара… в порядке?
– Да, – соврал я.
– Хорошо… а вы… из спецназа?
– Да, – снова соврал я, хотя это была не совсем ложь.
Парень закашлялся… лицо его стало белым. Я пытался делать ему искусственное дыхание еще минут десять, потом понял – поздно.
Когда капитан Манус пришел в себя, то первое, что он увидел, – это штурмовой автомат. Его собственный – в руках какого-то человека, одетого в гражданский костюм, с почти наголо стриженной головой и в черных очках. Капитан опознал Revision – дорогие очки, которые защищали от дроби и осколков гранат. Судя по дужкам, очки еще и выполняли функцию 360o – контроль пространства вокруг оператора на триста шестьдесят градусов.
Судя по всему, его автомат этому человеку понравился – у него была какая-то снайперская винтовка, но он держал ее за спиной на ремне, готовясь к ближнему бою.
Он попытался пошевелиться и понял, что связан по рукам и ногам…
Легкие, какие-то цокающие шаги – такое бывает с обувью с особо прочной подошвой, тоже армейской или специальной. Он повернул голову – с удивлением и ужасом увидел второго человека, похожего на первого до деталей – внешность, костюм, очки. Только оружие у него было другое – «B&amp;T APC-300», способное одновременно выполнять функции автомата и снайперской винтовки ближнего боя швейцарское оружие, особо точное, качественно сделанное и очень дорогое. К нему был прицел с оптикой малой кратности и сбоку – еще один, похоже, визуальный.
На поясе, в пластиковых паучерах, были магазины. По меньшей мере – два.
Плохо дело…
Человек присел перед ним на колено.
– Кто ты?
– Да пошел ты.
– Сколько вас?
– Да пошел ты.
– Твоя машина на стоянке? Как она выглядит?
– Да пошел ты…
Человек достал какое-то странное устройство, похожее на пистолет с толстым глухим дулом. Или направленный микрофон.
– Это глушак. Лазерный луч, по нему передается электрический разряд в любую часть тела. Разряд можно регулировать. Повторить вопрос?
– Да пошел ты…
– Как знаешь… – неизвестный прицелился ему в голову…

Основная оперативная группа СБС прибыла к месту на реквизированном небольшом грузовике, принадлежащем клининговой компании. Настоящих чистильщиков – это тех, кто чистит пол и кондиционеры, а не зачищает людей, – задержала полиция, по подозрению в терроризме – сейчас это дело было обычное, хватали только так. Костюмов было только два, их надели Сонг и Салам, потому что они подходили им по размерам. Бычаре не подходил никакой костюм, поэтому он со своим пулеметом прятался в глубине фургона и не выходил.
Салам пошел внутрь, вышел довольно скоро. Вообще зашел он в магазин только потому, что у него была карточка доступа клининговой компании. При нем было три бутылки воды и несколько готовых сэндвичей.
– Ну?
– Там босс.
– И чо? – спросил Сонг. Он постоянно напевал какие-то ямайские мотивы, поэтому его так и прозвали – сонг.
– Через плечо. Приказал выдвигаться.
Сонг пожевал губами.
– Нас мало.
Это и в самом деле было так. Они официально не имели права действовать на территории Соединенного Королевства. Поэтому схема была такой – они заранее займут позиции, а полиция – ее антитеррористический взвод – появится и произведет арест. Если только цель будет сопротивляться – в дело вступят они, но не ранее.
– О’кей, Сонг. Хватит трепаться, лезь на крышу.
Сонг пожал плечами.
– Как скажешь, босс…
– Бычара. Просыпайся, на хрен…
– А…
– Лови.
Полусонный Бычара – он пришел в группу не из морской пехоты, как обычно, а из десантных войск – моментально пришел в себя, поймал бутылку воды и бутерброд. Есть не стал, положил рядом…
– Чего…
– Хватит дрыхнуть, воин снов. Босс уже в магазине.
– А Конго и Тим где?
– Еще не подъехали…
– Хреново.
Конго и Тим должны были подъехать вместе с полицейскими-антитеррористами с тем, чтобы обеспечить им поддержку и с тем, чтобы не пострелять друг друга.
Салам достал телефон, набрал номер.
– Пташка, где ты?
– Занял позицию. О’кей.
– Видишь нас?
– Так точно.
Салам показал вытянутый средний палец.
– А теперь?
– Сам пошел туда.
– О’кей, а его ты видишь?
– Да. Стоит без движения. Люк в крыше открыт.
– Можешь сказать, сколько людей в машине?
– Никак нет. Стекла тонированные.
Салам вспомнил миссию в ОАЭ… британский спецназ часто выполнял там миссии, тренировал телохранителей, гвардию, иногда сам охранял эмиров или подавлял мятежи. Так вот там по закону граждане, точнее, подданные эмира имели право тонировать окна машины, а неграждане такого права не имели. Не самая худшая мысль…
– Двигатель включен?
– На вид нет.
Это мало что значило на самом деле. На всех современных машинах – с обычным ДВС запараллелен электромотор, он может быть основным или запасным – но такая машина может тронуться бесшумно и очень быстро.
– О’кей, следи за машиной.
– Принял.
Салам отхлебнул воды и подумал, что дальше делать. Ничего не придумал, набрал босса.
– Босс, мы на заднем дворе здания, у машины. Сонг пошел наверх. Вопрос, что делать нам. Мы можем занять позицию на углу здания.
– Отрицательно. Нет, оставайтесь на месте. Он может заметить вас. Выдвинетесь в самый последний момент…
– Принял.
– Я внутри, у входной группы. Бобби пойдут слева, вы – выдвигайтесь справа.
– Понял.
И все-таки… нервы-нервы. Хотя бы от того, что он первый раз в жизни видел Короля. Конечно, он не был монархистом, но… король есть король.
Он набрал еще один номер.
– Конго, где вы?
– На подходе. Пять минут…
– Принял…
…
– Твою же мать… – сдавленно выкрикнул босс в микрофон.
– Сэр, что там?
Грохот с фронта здания – дал знать, что все хреново.
– Бык, пошли!
Бык подхватил пулемет «HK MG6», и они вымелись из машины, перебежали к стене здания.
– Сонг, что там…
– Этот… п…р что-то заметил. Протаранил машиной фасад здания. Он сейчас внутри.
– Твою же мать!
– Пташка, контролируй периметр. Видишь что-то?
– Ни хрена.
– О’кей. Мы заходим. Пошли!
Салам еще раз поднес карточку, но дверь не открылась. Твою мать… автоматическая блокировка всех замков.
– Прикрой.
Салам быстро достал из сумки взрывную нить – это что-то вроде плазменного резака, очень крутая штука, горит с температурой больше тысячи градусов в течение нескольких секунд, прожигает сталь и даже броню, выпускается в форме тонкого шнурка. Отмотал нужное количество, налепил на стену. Подумал, что сейчас на строительстве экономят… если раньше некоторые стены было танком не пробить, то теперь некоторые можно пробить хорошим пинком.
– Опасность!
Шнур загорелся, запахло горелой пластмассой. Салам сильно пнул в стену – и ее часть провалилась внутрь, проделывая проход.
– Идем!
Сам Салам был вооружен «МР7», это довольно легкое, но скорострельное и разворотистое оружие. В любом случае Бычара шел сзади с армейским пулеметом. Внутри было темно, пахло озоном, что-то горело… точнее, даже не горело, а тлело с выделением едкой и, скорее всего, ядовитой дряни. Существуют строительные стандарты, запрещающие использовать при строительстве материалы, которые при горении выделяют ядовитый дым. Но эти стандарты то и дело нарушаются, здания строятся из готовых китайских строительных конструкций, мать их…
– Дым…
Они активировали термовидение. Дышать было плохо… едкий, сильный запах.
– Гранату? – спросил бычара.
– Здесь босс. Пошли.
Как и все современные торговые центры, построенные уже в двадцать первом веке, эта хрень была вытянута в высоту, а не в ширину. Склада как такового не было совсем, была разгрузочная карго-зона, отделенная от торговой зоны занавесью из толстых полос полиэтилена. Товар, который не продавался сейчас, хранился в контейнерах, обычных или изотермических на втором и третьем ярусе торговых рядов – это делало торговые ряды достаточно высокими, чтобы там мог скрываться стрелок. Поверх рядов тоже ничего не было видно, каждый ряд – как стена, но при этом она запросто пробивается пулей и в любом месте можно просунуть ствол. С тактической точки зрения это кошмар.
– Подожди. Я брошу дрона.
Салам бросил разведывательный дрон, представлявший собой небольшой, размером чуть больше мячика шарик с внутренним мотором, он покатился, но тут же остановился.
Что за хрен…
Они перебежали к первому торговому ряду. Света, ясный перец, не было, а вот дым – был. Ноги попали во что-то липкое…
– Погоди…
Салам коснулся рукой пола, потом поднес ко рту.
– Вот же… ублюдки… твою мать…
Джем. Они разбили и разлили джем… или ароматизированный мед. Сукины дети… похоже, понимают, что к чему…
– Дрон не поможет. Идем…
– Контроль!
– Чисто!
Тот факт, что их только двое, нервировал, и сильно. Это работа не для двоих.
– Сонг, слышишь меня?
– Да.
– Спускайся с крыши и помоги нам.
– Иду.
Трое – уже не двое…
– Давай…
– Движение!
Но движения не было – человек полз по полу, в полном ужасе…
– Прикрой…
Салам посветил фонариком в лицо – гражданский. В шоке.
– Сэр, вы можете назвать свое имя…
– Там… моя жена… моя жена…
– Сэр, как ваше имя…
– Моя жена…
Салам от беспомощности выругался. Твою мать! У него нет эвакуационной группы… нет ни хрена вообще! Только псих, который готов убить идущего по улице ребенка просто так.
И помочь этому гражданскому нечем. Ничего нет. Хотя…
Он высвободил один из одноразовых инъекторов, вколол гражданскому в плечо. Тот застонал.
– Все нормально, сэр… теперь ползите к выходу. Вон там.
– Моя жена…
– Мы ее найдем…
Короткая очередь – раздалась откуда-то сверху и справа, пули пропороли ряды товаров. Вскрикнул Бычара.
– Контакт!
Салам застрочил на подавление, перебежал дальше. Укрылся… автомат по продаже воды, он хоть железный.
– Бычара, как ты?
– Выживу!
– Двигайся!
Он снова открыл огонь на подавление, Бычара побежал к нему. На полпути он споткнулся, упал… горело все сильнее. Он увидел открытое пламя, выскочил… и вдруг понял, что Бычара – не ранен, он мертв. Пули прилетели откуда-то из дымной темноты.
Сонга не было.
– Твою мать!!! – заорал Салам во всю глотку. Пулемет Бычары был под рукой – двести картриджей в пластиковой ленте. Подхватив его, он открыл огонь на подавление одной длинной очередью…

– Наблюдаю цель, триста ярдов! Сильное задымление!
– Есть подтверждение! Есть посадочная!
– Оружие к бою!
– Оружие к бою, джентльмены!
Сорок королевских морских пехотинцев из сорок третьего отряда особого назначения, занимающегося охраной наземных объектов Флота Его Величества и мест дислокации ядерных подлодок, синхронно дослали патроны в патронники, включили прицелы. Они базировались на базе Королевских ВМФ Клайд, их задействование было предусмотрено планом кризисного реагирования, составленного правительством Его Величества на случай массированной террористической атаки или ваххабитского восстания в одной или нескольких частях страны. План этот предусматривал немедленное подключение к силам полиции флотских и армейских частей особого назначения. За этот регион отвечал сорок третий отряд особого назначения королевской морской пехоты, по получении сигнала они погрузились в дежурный Еврокоптер HH и направились к точке кризиса. Они прошли полный курс антитеррористической борьбы и со своим снаряжением могли отразить нападение на ядерный объект до полутора сотен вооруженных боевиков или попытку массового штурма с участием до двух тысяч погромщиков.
– Зона посадки!
– Справа чисто!
– Слева чисто!
– На корме чисто!
Хвостовая аппарель вертолета была открыта, они видели поле… потом автомобильную стоянку. Вертолет пошел вниз резко, как в Афганистане.
– Касание!
– Пошли, пошли, пошли!
Морпехи в три ряда побежали из вертолета, разбегаясь и занимая укрытия. Пулеметчики протащили свои пулеметы… после того, как займут позиции они, можно будет идти дальше…
– Целей нет!
– Снайпер справа, семьсот ярдов!
– Это свои, это свои, не стрелять!
– Никому не стрелять!
Справа был полицейский фургон и «Лендровер», но без полицейской ливреи. Само здание было сильно повреждено – в него врезалась машина, и оттуда шел дым. Нельзя сказать, что валил клубами, но шел дым. Отравиться хватит.
Капитан Марш Бредшоу, командовавший морскими пехотинцами, вместе со своими двумя телохранителями оценив обстановку, направился к полицейскому фургону. На полпути в него ударили пули, он упал… телохранители потащили его, прикрывая огнем, открыл огонь на подавление один из пулеметов…

За полицейским фургоном капитану оказали помощь… часть пуль остановил бронежилет, но он был ранен в руку и плечо. К ним, под прикрытием огня, перебежал санитар, он остановил кровотечение и сейчас делал блокаду.
– Какого… б… хрена, – проговорил капитан, – здесь… происходит?
Наскоро перевязанный человек в штурмовом комбинезоне, таком же, как у него, начал говорить, не отрывая глаз от здания. У него был короткий автомат, к которому он подцепил длинный и толстый магазин на сто патронов вместо стандартного.
– Там засел стрелок… мы предполагаем, что у него есть специальная подготовка. Мы эвакуировали одного гражданского, но предполагаем, что там есть еще. И там наш босс.
– Что значит, наш босс?
– То и значит. Капитан Майк Манус. Специальные лодочные силы. Мы полагаем, что он там.
– И вы не смогли его вытащить, – презрительно бросил капитан, – впрочем, узнаю мальчиков из Пула.
В другие времена и в другом месте это могло быть поводом для большого мордобоя – но не сейчас.
– Он убрал уже четверых наших. В том числе и босса. Двое ранены, в том числе и я, из полицейских – один убит и четверо ранены. Там в здании могут быть гражданские. У него автоматическая винтовка и, возможно, армейский пулемет. Уяснили обстановку?
– Вполне… – капитан поправил микрофон, – Крачка, на связь.
– На связи.
– У нас один стрелок в здании, неизвестное количество гражданских и убитые или раненые флотские. Вооружен пулеметом. Поставь два пулемета на позиции блокирования. Снайперов – тоже в группы блокирования. Используйте укрытия.
– Понял.
– Две штурмовые группы, большая и малая. Входим с фронта.
– На вашем месте я бы входил с тыла, парни. Он простреливает фронт – и бьет обычно точно.
Капитан посмотрел на флотского из СБС и ничего не сказал.
– Штурмовыми группами командует Диггер и Рука. Твоя группа прикрытия и общая координация. Я выведен из строя…

Лондон, Англия. 22 июля 2037 года

– Вы его знаете?
– Нет.
– Видели когда-нибудь раньше?
– Нет.
Инспектор Мохаммад сделал знак – и стекло между мной и комнатой, где был труп, резко почернело…
– Кто он?
– Полагаем, тот, кто убил вашу подругу. Учитывая обстоятельства, дело можно считать закрытым. Хотя и не так, как положено бы…
– А как положено? – спросил я.
– Суд… заключение… – инспектор внимательно посмотрел на меня, – полагаю, что вы со мной не согласитесь, но пожизненное заключение – лучшее наказание для таких типов. Смерть мимолетна, а вот жить до конца жизни в клетке… зная, что никогда из нее не выйдешь…
– Вы ошибаетесь.
– Как я и предполагал.
– Нет, не в этом, – сказал я и посмотрел полицейскому в глаза, – откровенность за откровенность. Скоро в вашей стране начнется ваххабитское восстание. Не знаю, когда оно начнется, и не знаю, с чего оно начнется, но то, что оно будет, в этом у меня нет никаких сомнений. И когда оно начнется, двери тюрем, в том числе и тюрем особого режима, откроются. И ад хлынет в наш мир. Потому я рад, что этого человека убили, и вы тоже должны радоваться. Если ты убил, то больше проблем не будет, ты с этим никогда больше не столкнешься – человека нет. Если ты посадил его в клетку – до конца жизни он сохраняет шанс вырваться.
– Двенадцать человек заплатили жизнями за одного.
Я покачал головой.
– Снова ошибка. Двенадцать к семи – плюсуйте шесть моих. Не такой уж плохой счет…

Нас нашли почти сразу. Там рядом тоже была перестрелка, очень серьезная. Перестрелка с целью ликвидации охотившегося за мной киллера – как оказалось, британская контрразведка держала происходящее под контролем. Киллера удалось убрать – но грязно, британский спецназ понес настолько серьезные потери, что в Пуле объявили траур. Только усилив штурмовую группу отрядом морской пехоты, обученным борьбе с терроризмом, киллера удалось ликвидировать.
У нас изъяли оружие и переправили нас сначала в Кардифф, потом в Лондон. Я ждал, что меня лишат лицензии и откроют уголовное расследование, но этого не произошло. Возможно, по причине того, что британская разведка имела прямые контакты со мной и интерес во мне. А может, потому, что я на практике сделал то, о чем многие здесь мечтают. В конце концов, рядовые сотрудники спецслужб, те, которым не полагается «Рейнджровер» с водителем и дом в Челси, они ходят по улицам, ездят в метро, их дети ходят в школу, их супруги делают покупки – и ежедневно, ежечасно они сталкиваются с теми, с кем не хотели бы, с кем просто опасно сталкиваться. И потому эти люди испытывают ко мне симпатию и помогают мне даже без просьбы с моей стороны.
Казус Бернарда Гетца.
В конечном итоге нас с Алексом разделили, перевезли в Лондон и запрятали в безопасные дома, которые британская разведка и контрразведка использует для своих целей. Мой дом находился на севере Лондона, в одном из боро, а в каком именно – я говорить не буду. По странному стечению обстоятельств именно в этом боро и именно в этом жилом комплексе, специально построенном для того, чтобы удовлетворить спрос иностранцев на дорогое инвестиционное жилье в Лондоне, я одно время хотел купить квартиру. Спас меня от этого совет коренного лондонца, сказавшего – десять лет и в моем районе не было ни одного мусульманина. А теперь есть, и дом стоит половину от того, что я за него заплатил…
На улице меня ждал «Рейнджровер», еще один стоял чуть позади. Ко мне приставили охрану – шесть человек в смене. 22SAS, я сразу узнал Герта Шоу. Звания его я не знал, но знал, что он младший офицер из Герефорда. Он участвовал в соревнованиях IPSC как частное лицо – по ним мы и знали друг друга.
Я сел в машину. Внедорожники бесшумно тронулись. Герт обернулся ко мне с переднего сиденья, до этого мы не знались особо, так, встречались на некоторых матчах. Но после того, как ко мне приставили САС в качестве охраны, каждый счел необходимым подойти и пожать мне руку. За что – было понятно без слов. За то, что счет – не двенадцать к одному, а двенадцать к восьми.
– У тебя есть портной?
– Как сказать… я не обращаю на это особого внимания.
– Самое время обратить. Вечером у тебя прием.
– Почему я об этом не знаю?
– Ну… теперь знаешь…

В конце концов мы заехали к Бенсону и Клеггу, портному, у которого одевается принц Уэльский. Там мне наскоро подогнали блейзер, в брюки я влез нормально, подобрали сорочку и галстук. Галстук коронационный, в королевском, лиловом цвете. Я чувствовал себя полным идиотом – но делать было нечего…

Церемония происходила на Салун-сквере, в казармах полка Герцога Йоркского, в котором сейчас были расквартированы лондонский восьмой эскадрон 22SAS и оперативная группа, занимающаяся координацией безопасности аэропортов большого Лондона. Награждали лиц, имевших отношение к той операции…
Той самой операции.
Чтобы не томить, скажу сразу – я получил лично из рук Его Величества Королевский викторианский орден и сразу стал Рыцарем-командором – это вторая степень старшинства, дальше Командор. Теперь я имею право именоваться «сэр», участвовать в службах, а после моего имени нужно писать KCVO.
Вот как-то так…
Вместе со мной получали награды Алекс и другие участники этой операции. Награды погибших получали их семьи…
Учитывая то, какие отношения были между Россией и Великобританией, можно сказать, что британцы переступали через себя, вручая высокие, рыцарские награды русским.
Британцы обладают редкостным тактом и умением вести себя на протокольных и церемониальных мероприятиях – одновременно держа дистанцию и развлекаясь. Мы так не можем, у нас либо работа, либо развлечение, либо кабинет и сухие канцелярские фразы, либо баня, пиво и девочки. Здесь же – подошел Герт и сказал, что один человек хочет меня видеть… мы отошли чуть в сторонку, где мы никому не мешали. Там уже стоял с почти не тронутым бокалом «Боллинджера» неприметный человек с застывшим и чересчур светлым лицом…
– Сэр…
Человек кивнул.
– Коммодор Гилберт Чарстон, барон Чарстон, директор специальных операций Его Величества. Владимир Волков, военный подрядчик.
Представив нас друг другу, Герт испарился. Профессионально, ничего не скажешь. И главное – с тактом… хотя… чего говорить, если тут до сих пор полковые балы и приемы практикуются…
Как-то некстати вспомнилось – когда я был совсем еще салагой, у нас в части был особист, который считал своей основной обязанностью недопущение… как он сам это называл, «алкогольного разложения» личного состава. Он плел агентурные сети, проводил спецоперации, сидел в засадах с прибором ночного видения только ради одной цели – чтобы вскрыть нычки со спиртсодержащими жидкостями и пути поставки спиртного через забор воинской части. Его борьба с пьянством имела характер настоящей паранойи.
– Много лет назад, – сказал барон Чарстон, – я уже имел дело с русским спецназом. На память от него у меня осталось вот это, – он показал на свое лицо, – надо сказать, очень хорошая память. Это было давно. В стране, которая уже не существует.
…
– Ваше Величество испытывает к вам необъяснимую… приязнь. Только поэтому вам не предъявлено уголовное обвинение в применении смертельного насилия. Однако вынужден вас предупредить…
– Господин барон, – перебил его я, – вам нравится страна, в которой вы живете? Не возвышенно, а так – повседневно, буднично. Что творится на улицах. Что творится в метро. Что творится в кварталах. Нравится?
Барон отпил из своего бокала. Долго молчал, потом сказал:
– Хорошо. Как вам будет угодно…

Лондон, Англия. Чарльтон Семетри. 23 июля 2037 года

В общем-то произошедшее на Солун-сквере было нетипичным для меня. В Британии не принято так резко, пусть даже иносказательно, высказывать все, что вы думаете, в лицо собеседнику или обвинять его в чем-то, даже если он не прав. Особенно болезненно британцы воспринимают такие замечания от чужака. Я считаю, что не стоит лезть с собственным уставом в чужой монастырь, и потому всегда старался вести себя так, как ведут себя англичане. Много в этом мне помогла Настя – она была постоянным участником светской жизни Лондона и очень во многом разбиралась лучше меня.
Бред…
Какой-то дикий бред и безумие в том, что я, человек, который раз за разом ставит свою жизнь на кон, жив, а она…
А она здесь. Под этим холмиком земли…
– Сэр…
– Да, – я снова вернулся в этот мир.
– Простите… еще один вопрос. Что написать на надгробье?
Я подумал… голова совсем не соображает. Какой-то шум в ушах.
– Прости.
– Сэр.
– Одно слово. Прости. И все.
– Да, сэр.
Я, не глядя, подписал какой-то документ, выписал чек на нужную сумму – и мастер, который должен был сделать надгробье, поспешно ушел. Очевидно, он не слишком-то хорошо чувствовал себя в моем обществе.
Как и я – в его.
На горизонте погромыхивала гроза, громоздились тучи, а я все стоял и смотрел…
Стоял и смотрел…
Вопрос не в том, смогу ли я жить дальше. Конечно, смогу, я столько уже потерял… стольких. Вопрос в том, КАК мне дальше жить. Как жить так, чтобы больше – не терять.
Так я и стоял, пока не подошел еще один человек. Это был Герт, в военной форме и с песочного цвета беретом САС под погоном. Он неловко наклонился и положил на могильный холмик букет красных маков. В Великобритании так было принято чествовать павших в войне.
– Все считают, что она стала жертвой преступника, – сказал он, – но мы-то с тобой знаем, что это не так, верно?
…
– Война проникла в наши дома, друг…
– Да.
– Хочешь об этом поговорить?
– Нет.
Герт тяжело вздохнул.
– Тогда поехали.
– Куда?
– Там, где сидят люди, которые хотят об этом поговорить.

Мы снова вернулись в Лондон, где вовсю громыхала гроза. Под проливным дождем припарковались на крытой огромным прозрачным куполом внешней стоянке Темз-Хауса – дома, в котором располагалась легальная штаб-квартира MI6, британской секретной разведывательной службы…
Прошли внутрь. Там с нас потребовали документы, и какое-то время пришлось ждать, пока на меня выпишут внутренний пропуск. Пропуск представлял собой карточку с чипом, ярко-желтого цвета – визитер. Потом нас пропустили через «газовую камеру» – она улавливает мельчайшие частицы оружейного масла или взрывчатки от человека.
– Говорят… – пошутил я, проходя через эту камеру, – особые породы пчел неплохо чувствуют взрывчатку.
– Мы пьем обычно с сахаром, сэр… – в тон ответил сотрудник службы безопасности, – проходите. Карточку постоянно держите при себе, она – подтверждение вашего допуска…
За газовой камерой нас ожидала довольно строго одетая, но не лишенная привлекательности женщина, тридцать плюс. Она одарила нас дежурной улыбкой и повела нас к лифтам.
Поднявшись на лифте, мы прошли коридором – серый, износостойкий ковер и освещение на основе светонитей. На дверях не было табличек, и я заметил, что они расположены со слишком большими промежутками друг между другом. Это либо этаж, где сидит большое начальство, либо за дверями – вовсе не кабинеты.
Одну дверь женщина толкнула и пригласила войти.
За ней оказалось что-то вроде комнаты для оперативных совещаний, обставленной так, как умеют только британцы – у них старинное и современное не противоречит друг другу и не выглядит диссонансом. Дорогое дерево, кожа и картины на стенах совмещались со столом, поверхность которого представляла собой один большой экран, имажором и довольно интересным освещением – участки, окрашенные краской со светонитями, чередовались с участками с обычным покрытием полосами – своего рода зебра. Необычно.
Пожилой и полный господин с курчавыми, до сих пор сохранившими свой цвет волосами благосклонно кивнул, показав нам, куда сесть. Мы были не одни, в кабинете к этому времени уже сидели двое.
– Господин Волков, мы…
– Теперь уже сэр Владимир Волков, будьте так добры…
Спецслужбисты посмотрели на меня неодобрительно, но ничего не сказали.
– Рады познакомиться с вами, сэр Владимир, – наконец сказал пожилой человек в очках, – хотя мы были с вами знакомы и много до этого. Я сэр Тимоти Ритчи, глава службы. Это Эндрю Нортон и Эллис Крамб. Элис – глава антитеррористической секции.
Я с недоверием посмотрел на женщину, приведшую нас. Вряд ли женщина может бороться с терроризмом. Нервов не хватит.
– Сэр Тимоти…
– Произошедшее в Уэльсе выбивается за рамки обычных дел и, по моему мнению, представляет собой серьезную угрозу национальной безопасности. Именно поэтому вы здесь.
Я сделал непонимающее лицо.
– Элис…
Женщина включила виртуальный экран, запустила программу.
– Есть кое-что в произошедшем у горы Сноудон, что пока остается вне поля зрения. Конкретно – вот это…
На экране карета «скорой». Труп в синей форме… еще один.
– В самом начале операции удалось спасти одного гражданского, эвакуировать его из здания. Он отравился продуктами горения и был в шоковом состоянии, его отправили на «скорой». «Скорую» потом нашли в Кардиффе. Что внутри нее – вы сами видите…
Трупы…
Пятнадцать – семь…
– Нам удалось отследить вылет некоего Томаса Чунга из аэропорта Кардиффа, рейсом на Аликанте. Таможенная служба сделала фотографию этого человека.
На экране появилась фотография. Можно было без экспертизы сказать, что этот – тот человек, который сейчас лежал в морге. И тот, которого я наблюдал на видео.
– Что-нибудь понимаете?
Понимаю ли я? О, да…
– В спецслужбах, – сказал я, – есть практика использования внешне похожих друг на друга людей в качестве профессиональных киллеров. Их подбирают еще в разведшколе по росту, телосложению, общим чертам лица. Затем – второму номеру делают пластическую операцию, чтобы он был похож на первого. Это позволяет при необходимости создать алиби. Похоже, вы имеете дело с чем-то подобным…
– У вас немалые познания в разведдеятельности, сэр, – язвительно сказала Эллис.
Я улыбнулся – признаюсь, через силу.
– Бросьте, джентльмены. Чем отличается Джеймс Бонд от какого-нибудь исполнителя СМЕРШа? Тем, что он свой, – только и всего. Во всем остальном – оба убивают.
– Любопытное сравнение. Как насчет причин, почему они это делают? Одни убивают за свободу. Другие – за то, чтобы эту свободу у людей отнять.
– Перестаньте…
Сэр Тимоти постукивал сложенными очками о поверхность стола-компьютера.
– Хорошо. Как желаете. Насколько я понимаю, вы не настроены сотрудничать с нами.
– Совершенно верно.
– Даже с условием немедленного предоставления вам британского подданства.
– Спасибо, меня устраивают те налоги, которые я плачу.
– Ну что ж…
Сэр Тимоти посмотрел направо.
– Эндрю. Оставьте нас. И вы, сэр, тоже. На некоторое время.
Эндрю и мой сопровождающий из 22SAS встали и молча вышли. Эндрю я, кстати, знал – именно он приставал ко мне в аэропорту… помните? Только я думал, что он из контрразведки… впрочем, он и в самом деле мог быть из контрразведки.
Мы остались втроем. Сэр Тимоти нацепил очки, с какой-то неуместной веселостью посмотрел на меня.
– У нас существует идиотская традиция, – сказал он, – когда главой Службы обычно назначается либо политик, либо какой-нибудь родовитый аристократ, близкий к правящей партии. Короче говоря, совершенно не подходящий для работы тип.
…
– Я же профессиональный разведчик, в моей карьере есть и Московская станция. Вот я и хочу понять – удастся ли мне вас завербовать.
Я улыбнулся.
– Откровенность за откровенность – нет, сэр. Мы можем сотрудничать, обмениваться информацией – но это все.
– Забавно. Мне все же мыслится по-другому.
– Вы ошибаетесь, сэр.
– Как насчет пари?
Любимое занятие англичан.
Сэр Тимоти достал бумажник, порылся в нем.
– Вот тут у меня… шестьдесят три фунта наличными. Немного, но все, что есть. Отвечаете?
– Почему бы и нет, – я тоже достал свой бумажник, – боюсь, нет мелких денег, сэр. У меня есть две пятидесятки…
– Хорошо, тринадцать фунтов будете мне должны, – сэр Тимоти показал на кучку банкнот, похожих на пластиковые игральные карты, – кладите.
Я положил поверх банкноту в пятьдесят новых фунтов.
– Элис…
Женщина достала свой ноутбук, который, видимо, у нее был в сумке, стоящей у стула.
– Как вы думаете, на кого вы работаете?
– Простите…
– Ваш заказ, – сказала она, и мне не понравилось, куда пошел разговор, – «Крайс Групп», господин Александр Крайс.
– Простите, мэм, но я никогда не обсуждаю моих клиентов.
– Боюсь, придется обсудить, друг мой, – сказал сэр Тимоти, – Элис очень умная девочка, я рад, что она работает со мной. Ее отца, тоже разведчика, убили боевики ИГ. Элис вообще-то не кадровый сотрудник Службы, она работает в Сити. И благодаря этому мы обращаем внимание на то, на что обычно внимания не обращают. И вырисовываются очень интересные параллели. Элис, прошу тебя, продолжай…
– «Крайс Групп», – сказала она, – это компания, которая является едва ли не локомотивом новой экономики, она занимает примерно такое место, какое одно время до войны занимала «Эппл». Самого Крайса сравнивают со Стивеном Джобсом и Биллом Гейтсом. Однако в отличие от «Эппл» и «Майкрософт» – «Крайс-групп» никогда не была публичной компанией, не публиковала отчетность, не переходила на единую акцию, ее акций вообще нет ни на одной биржевой площадке мира. Вам не кажется это странным?
Я покачал головой.
– Нет, мэм. Сейчас не те времена. Государство так и норовит залезть в твой карман, а первичное размещение акций сейчас не в моде. Не те времена, не те биржи. Сейчас в основном деньги получают от государства.
– У вас и в Китае.
– Здесь то же самое, мэм. Инвестиционный банкинг переживает не лучшие времена.
– Как сказать. Вы знаете дату регистрации «Крайс Групп»?
– Нет.
– Одиннадцатое февраля двадцатого года. Первоначально она была зарегистрирована в одном из бизнес-инкубаторов в Кремниевой долине, в Стэнфордском университете. Сейчас сами понимаете, концов там не найдешь.
Я это понимал. Кремниевая долина – это самый юг США, у нас ее называют «Силиконовая долина», это от неправильного перевода. Когда-то давно это был инновационный центр мирового уровня, именно там рождалась компьютерная революция, это колыбель «Хьюлет-Паккард» и «Майкрософт». Несколько десятилетий это место притягивало интеллектуалов со всего мира, само название «Кремниевая долина» стало нарицательным, многие пытались повторить успех. Сейчас небоскребы, в которых некогда рождалось будущее, – это офисы наркомафии, а верхние этажи – это огневые точки. А само это место известно забористой марихуаной, растущей на местных полях, на которых трудятся рабы.
– Стэнфордский университет… Обитель хай-тек.
– Да. Учредители этой фирмы – очень интересные, два доцента этого университета. Причем, как думаете, чем занимались эти доценты?
…
– Они были доцентами факультета политологии. Нетипично для хай-тековского стартапа, не правда ли?
– Нетипично, – согласился я.
– Скажу более, это неправдоподобно, – сказала Элис, – как думаете, откуда взялось название этой фирмы, не догадываетесь?
– Нет.
Элис вызвала какой-то файл, толкнула – он перелетел ко мне через стол и раскрылся.
– Кондолиза Райс. Доктор политологии Стэнфордского университета, бывший кандидат в президенты США, бывший советник президента США по вопросам национальной безопасности, бывший госсекретарь США, ближайший советник и друг сорок первого президента США Джорджа Буша-младшего. Во время ее работы в Белом доме была не только советником, но и другом президента, по свидетельствам других членов президентской команды, оказывала решающее влияние на принятие всех ключевых решений, в том числе – по вторжению в Ирак. Кондолиза Райс. Конди Райс. К. Райс. Понимаете?
Я смотрел на презентацию, проматывающуюся передо мной в низком темпе. Женщина средних лет, чернокожая. Довольно симпатичная для государственного чиновника.
– Вы полагаете, она организовала «Крайс-групп»?
Эллис покачала головой.
– Вряд ли. По крайней мере у меня нет никаких доказательств этого, помимо нескольких совпадений. Да и сама Райс никогда не интересовалась бизнесом, у нее никогда не было своего бизнеса, хотя она и входила в советы директоров нескольких крупных компаний. Я бы сказала, что эта компания была одной из множества таких же, организованных в неизвестных целях предпринимателями, близкими к сорок первому президенту США, а через него – и к Саудовской королевской семье. Кстати, еще один факт про Кондолизу Райс – уже не будучи госсекретарем США, она приняла в подарок от саудовской королевской семьи в подарок колье стоимостью примерно семьсот тысяч долларов США. По-видимому, это было частью оплаты за ее влияние в Республиканской партии с тем, чтобы протолкнуть решение о нанесении США воздушных ударов по Сирии, по режиму Башара Асада.
– Группа Рокфеллеров, – сказал я.
– Эти слова здесь не надо произносить, – сказал сэр Тимоти, – прошу вас.
Понятное дело. Европа, и прежде всего Англия, – против США. Рокфеллеры и Морганы – против Ротшильдов.
– Хорошо, – принял я правила игры, – но при чем тут тогда Крайс?
– При том, что этот человек появился на свет уже взрослым. Первые данные о нем датируются всего двумя годами ранее, как он скупил «Крайс-групп». Точнее, он появился во главе «Крайс-групп» – сказала Эллис.
– Забавно, – сказал сэр Тимоти, – сначала появилась компания, а потом – фамилия ее владельца. Никто не знал про Александра Крайса, пока он по стечению обстоятельств не выкупил «Крайс-групп». Забавно…
– Есть еще кое-что, – сказала Эллис, – мы проанализировали пул патентов, которые держит «Крайс-групп». По странному стечению обстоятельств первоначальный пул патентов один в один совпадает с пулом патентов, которые в России получала одна ваша крупная компания, которая была создана специально как институт развития Российским правительством. Совпадение стопроцентное. По идее, она должна была получить и международные патенты на эти изделия – но международные патенты получила «Крайс-групп» и сразу начала производство. Назвать вам эту компанию или вы сами догадаетесь?
– Не надо, – сказал я.
– Как вам будет угодно. Как бы то ни было, все данные о том, чем занималась «Крайс-групп» до Александра Крайса, утеряны в связи с гражданской войной в США. Концов не найти. Теперь головная компания имеет регистрацию в Панаме, в Европе зарегистрированы только дочки. Происхождение денег Крайса, на которые он начал производство, мы не выяснили до конца, но все следы также ведут в Россию.
Ясно…
– Таким образом, – подытожил сэр Тимоти, – есть серьезные основания полагать, что «Крайс-групп» – на самом деле подставная компания, созданная первоначально с неизвестными целями, а потом – ставшая мостом между североамериканскими и российскими политическими элитами. Русские дали и деньги, и технологии для того, чтобы «Крайс-групп» начала работать. И не просто начала работать, а стала одним из столпов экономики посткризисного мира. Получается, это своего рода канал перекачки русских технологий и реализации их на Западе.
– Для чего вы мне это говорите?
– Для того, чтобы вы понимали – то, что делает «Крайс-групп», не в ваших интересах и не в интересах вашей страны. Фактически они грабят Россию.
– И что?
– Разве вы не патриот?
– Патриот. Кстати, позвольте спросить: ваша новая связка Китай – Великобритания – она против кого нацелена? Грабитель и ограбленный – великолепно просто.
– Ну, это было давно. Какое значение имеют сейчас опиумные войны? Никакого. Время выстраивать новый геополитический порядок.
– Нацеленный против России.
– Это распространенное заблуждение.
– Нет, это правда. Даже если то, что вы мне сказали, соответствует действительности, что вы от меня хотите?
– Нам нужен человек внутри схемы. Человек, который поможет нам помочь России… в конце концов, Крайс и его схема грабят вас.
– Только потому, что вы так сказали? Не слушай его, ибо он лжец и отец лжи. Англия всегда была нашим врагом, еще с семнадцатого века.
– Я полагал вас умнее. Вы мыслите реалиями семнадцатого века после трех мировых войн, полностью перекроивших геополитическую карту мира.
– Знаете… есть такой принцип ежа. Еж. Простое и глупое животное, но великолепно умеющее выживать. Если он видит что-то съестное – он бежит к этому и ест. Если он видит что-то опасное – он сворачивается в клубок, и съесть его почти невозможно. Он не размышляет, не философствует. Он просто делает одно из двух. И остается жив.
Сэр Тимоти надел очки, которые до этого вертел в руке.
– Что ж. Был рад знакомству.
– Взаимно сэр, – я встал со своего места, – меня выпустят?
Сэр Тимоти пожал плечами.
– Можете идти. Элис вас проводит. И даже вызовет такси.
– Премного благодарен.
Я повернулся, собираясь уходить.
– Господин Волков…
…
– Ваш выигрыш. – Сэр Тимоти показал на горку банкнот и монет.
– Оставьте себе…
Оставшись один, сэр Тимоти сделал несколько записей в электронном блокноте, после чего вынул карту памяти и положил в карман – он никогда не оставлял ее в устройстве, как и любой профессиональный разведчик. Затем достал из ящика стола старомодный, проводной аппарат с голограммой Службы правительственной связи, обозначающей, что в аппарате есть криптопрошивка, набрал номер, который помнил наизусть. Телефон был установлен совсем недалеко отсюда, в Лондон-Хаусе на Солун-Сквере. Там, на верхнем этаже, в мансардном помещении, находился кабинет, в котором сидел барон Чарстон, директор специальных операций Великобритании.
– Алло…
– Первая часть исполнена, – не конкретизируя, сказал сэр Тимоти, – запускайте «Ромашку».
– Понял…

Положив трубку, бригадир барон Чарстон посмотрел на сидящего перед ним человека. Это был Герт Роу, уже переодетый в гражданское. Обычный бандитский прикид – ботинки-докеры, прочные джинсы, куртка-худи с верхом.
– Начинаем.
– Да, сэр…
Роу встал, бригадир жестом заставил его снова сесть.
– Сколько человек ты подобрал?
– Шестнадцать, как вы приказали, сэр.
– Они ранее работали под прикрытием?
– Мы разбились на пары. В каждой паре хотя бы один работал под прикрытием. Нет проблем, сэр.
Барон тяжело посмотрел на своего человека.
– Проблемы есть всегда. Дерьмецы из Темз-Хауса мутят воду, им плевать на исполнителей, для них мы – расходный материал. А этот русский ублюдок… тот еще фрукт, и никто не знает, куда он направится. Европа сейчас все равно что мусорная свалка. Ближний Восток – настоящий ад. Африка – пропасть. Россия… сам понимаешь. Поэтому – держитесь вместе. И думай, что ты пишешь в своих рапортах.
– Да, сэр.
– Иди.

Лондон, Англия. 23 июля 2037 года

Нельзя сказать, что я не воспринял сказанное всерьез. Очень даже воспринял.
Просто плясать под дудку британской разведки я не собирался.
Остановив такси, я вышел рядом с вокзалом Ватерлоо. Но пошел не на вокзал, а от него. Зашел в первое попавшееся интернет-кафе, купил полчаса времени и за эти полчаса проверил отчеты по происходящему в Средней Азии и отдал распоряжения. Пока все шло нормально – это и есть признак нормального офицера и организатора – если без тебя дела не идут, значит, организатор ты хреновый. В сообщениях я оставлял условную пометку, означающую высокий уровень опасности. Это означало – не доверяй никому.
Потратив полчаса, я вышел и в автоматическом киоске купил одноразовый телефон, бернер. С него я позвонил Харитону. Тот трубку взял не сразу, играла какая-то музыка…
– Привет, Шатун.
– О… Володя. Жив?
– Жив. С Лондона тебе звоню.
– Ну и как там Лондон. Стоит?
– Стоит, чего ему сделается. Стоит. Я тебя об услуге попросить хочу.
– Какой?
– Помощь нужна.
– По твоему делу?
– Ага.
– Ну, прилетишь – перетолкуем.
– У тебя?
– Ага. Прилетишь – перезвони.
– Ага, добро. Будь.
– Будь…
Раздались гудки.
То, что он назвал меня Володей, – это плохо. Очень плохо. Это значит, что я остался один.
Плохо…
Положив телефон на крышку мусорного контейнера, я отправился дальше…

Помотавшись по метро, я, в конце концов, вернулся к тому же вокзалу Ватерлоо и сел в один из поездов. Какой именно, не скажу, скажу только, что до места он шел полтора часа. Вышел на типично британской провинциальной железнодорожной платформе, сильно похожей на наши старые автобусные остановки, только подлиннее. Если сравнить британскую платформу и нашу, в Подмосковье, – сравнение будет не в пользу старой доброй…
У платформы был небольшой, провинциальный городок, с островерхими крышами, лениво текущей в обрамлении мшистых гранитных плит рекой и лавкой молочника. Здесь меня никто не знал и никто не ждал.
Ключ был под валуном.
Еще в самом начале, как только позволили деньги, я приобрел здесь недвижимость. Благо в вымирающей британской глубинке стоит она очень дешево. Это был дом, который, как здесь это обычно делают, был переоборудован из старой конюшни. Два этажа, гараж в самом доме, отделенный от жилой зоны лишь тонкой перегородкой. Для русского архитектура вообще необычная, но мне нравится…
Отомкнув старый, еще амбарный, замок – я зашел внутрь, огляделся. Все на своих местах, все как должно быть. И толстый слой нетронутой пыли – лучшее тому доказательство.
В гараже – черный «Рейнджровер» старой модели, шестнадцать лет ему – но крайние шесть лет он стоял на одном месте, а перед этим прошел полный осмотр и ремонт с заменой всего подозрительного. Рядом – черный электробайк «Зеро» армейского образца. Это мои транспортные средства.
Поднялся наверх по ступенькам, перешагнув ту, под которой ловушка. Обезвредил еще одну, начал снимать доски с утепления крыши…

Через час я сидел в пыльном кресле, чистил израильский «Грейф» и думал.
Крепко думал…
То, что я не сказал, и то, что, скорее всего, не знала британская разведка, – так это имя русского контрагента Крайса. Степко. Теперь, после гибели Степко-старшего, получается, что какое-то значение в этом играет Марина Степко.
Да-да. Та самая. А иначе – зачем ей там тусоваться, на этом корабле-государстве.
А Степко-старший, похоже, в этом деле был завязан по уши. Этакий междусобойчик на троих. Русские предоставляют уникальные технологии и разработки. Арабы – конкретно Фарук Алди и те, кто стоял за ним, – финансирование, нефтедоллары. США – «Крайс-групп» – коммерциализация и вывод на рынки.
Потом все рухнуло, потому что сначала обвалились США, а потом началась ядерная война на Ближнем Востоке. Но «Крайс-групп» выжила. И не просто выжила, а заняла господствующие позиции в экономике нового мира.
Вопрос в том, что делать дальше.
Поговорить еще раз с Крайсом? Или не стоит?
Главный вопрос, на данный момент для меня единственный: кто подослал киллера. И ради чего…
Не было ни одной разумной причины убивать Настю. Ни одной!
А если нет разумных причин – ищи неразумные. Очень часто умные люди проигрывают, потому что думают, что другие такие же умные. На деле – глупости человеческой нет ни конца, ни края…
Да, надо говорить с Крайсом. Выяснить все – и до конца. В конце концов, он не заинтересован в этом, как я.
Отложив в сторону «Грейф», я посмотрел на все остальное. Все остальное – паспорт, на имя Томаша Коволски, гражданина Польши с видом на жительство в ЕС, документы, кредитные карты – все на месте. Заехать надо кое-куда…
– Пора ехать…
Это я сказал вслух. И зачем-то перекрестился.

Граница Падании. Бывшая Италия. 01 сентября 2037 года

В Швейцарскую Конфедерацию, где жил Крайс, было не так-то просто проникнуть…
Крайний раз, когда я был в Швейцарии, я был там по приглашению Александра Крайса, человека, уважаемого настолько, насколько велики были его титулы собственности и размер вкладов в швейцарских банках. И то и другое было весьма велико, так что и уважения требовало соответствующего. Когда я рассказывал про Швейцарию прошлый раз, я забыл сказать о ее весьма своеобразной налоговой системе. Федеральных налогов нет вообще, если они и были когда-то, то это было давно и неправда. Сто процентов собираемых налогов достается совету Кантона, состоящему из наиболее уважаемых его жителей. Для тех, кто не въехал – тех жителей, у кого денег больше, выборов депутатов и мерзких представлений в парламенте, – в Швейцарии днем с огнем не найдешь. Совет кантона выбирает федерального уполномоченного и вместе с ним делегирует на общие нужды Конфедерации некую сумму денег. Соответственно, чем больше денег у того или иного федерального уполномоченного – тем больше у кантона прав и влияния на федеральном уровне. Соответственно, этот кантон имеет больше шансов продвигать решения, которые выгодны ему, – например, что дорога, которую строят «на общак», пройдет через территорию именно этого кантона, а не другого. Но большую часть вопросов решает сам кантон, самостоятельно. Для чего я вам это рассказываю? Для того чтобы вы понимали гениальную систему власти, созданную швейцарцами, – демократию, которая жестче любой диктатуры. Каждый кантон делает все, чтобы привлечь в него людей, которые будут платить налоги, и не допустить, чтобы те, кто здесь уже живет, переехали в другой кантон, потому что там условия лучше. Внешне это выглядит как демократия, но на самом деле это жесточайшая диктатура – просто диктатор тут не индивидуальный, а коллективный. Если решили, что на территории кантона не должно быть мусульман, то их и не будет. И лучше уехать по-хорошему, не дожидаясь неприятностей, – все вооружены и применить оружие могут запросто. А полиция – тоже кантональная и против своих не пойдет. Если решили, что такому-то тут не место, – вышибут и его, кто бы ты ни был. Защитить тебя может только одно – если ты платишь большие сборы в бюджет кантона. Штрафы за любое нарушение – жесточайшие, есть штраф за покраску дома в ненадлежащий цвет, за прослушивание музыки в ночное время, про мусор я не говорю. Все идет в бюджет кантона. И если кантон решил, что жители кантона должны жить спокойно, что тут не должно быть ни туристов, ни вообще чужаков – их и не будет. А Гштаад – был теперь именно таким местом. Только свои.
Решать эту проблему я начал, перебравшись в Специю. С этим не было никаких проблем, если использовать морской вид транспорта, – я просто перебрался на Корсику, арендовал там быстроходный катер – и через пару часов был уже в Ла Специи. Именно там я намеревался найти капитана Дарио Валлардо, без помощи которого мне было не обойтись.
Ла Специя – это небольшой порт и город, который бессмысленно описывать словами, его надо увидеть, побывать здесь. Это место, где горы подходят прямо к воде и никто не стал бы строиться здесь, кроме итальянцев. А итальянцы не просто построились – они создали уникальный город в горах. Говорю вам – побывайте в Ла Специи, описывать ее бесполезно. Эта изумрудная вода бухты Ла Специи, в которой припаркованы лодки и катера. Это подходящие прямо к воде дома. Это дома, растущие прямо из скал, – строя город, итальянцы не боролись с природой, а дополняли ее – каждый дом тут построен на неровной поверхности, и каждый уникален. Это утесы, застроенные домами, в которых крыша одного может служить двориком для другого. Это улицы, представляющие из себя мощенные камнем горные тропы. Наконец, это безумие красок. В отличие от чинного горного Гштаада итальянцы и не думали устанавливать какой-то один цвет для своих домов: дома были раскрашены в десятки цветов и оттенков. Казалось, что их раскрасила радуга, которая живет чуть дальше, в горах…
Нос моторного катера коснулся пристани, небритый итальянец в черных очках, играющий под мафиози, перескочил на помост и ловко накинул канат на кнехт. Конечно же, он не был мафиози – легкий пулемет рядом с постом управления – это от грабителей и пиратов. Мафиози пулемет не нужен, их защищает уважение. И страх.
– Сколько?
– Восемьдесят миллионов лир, сеньор, как договаривались…
Итальянцы – так и не могут провести деноминацию своей валюты – она обесцененная еще с войны. Когда развалился ЕС и пошел ко дну евро, единая европейская валюта, итальянцы, вводя лиру, имели возможность приравнять ее к евро. Но они приравняли евро к одному миллиону лир. Несерьезные люди, каждый – миллионер, а в рубашке рваной ходит.
– Франками возьмете?
– Французскими?
– Нет, швейцарскими.
– Конечно, сеньор.
В глазах перевозчика промелькнуло опасливое уважение. Швейцарскими франками расплачиваются непростые люди.
– Ста будет достаточно?
– Премного благодарен, сеньор.
Доставая бумажник, я ненавязчиво продемонстрировал и пистолет. Это так, чтобы лишнее не думалось. Например, чтобы не возникало желания позвонить дружкам на берег и сообщить о жирном лохе.
– Премного благодарен, сеньор.
– Ничего. Не за что…

Сходни поскрипывали под ногами… им, наверное, лет сто, не меньше. Пахло рыбой… но не гнилой, а свежей, морской. У сходен терлись боками старые, облезлые лодки, хозяева которых не ходят больше в море, а сидят в тенечке и цедят кружку кофе или rose, розовое вино, целыми часами. Италия…
Я был чужим, но одновременно – возможным источником денег. И потому смотрели на меня одновременно и с опаской, и оценивающе. Я же медленно поднимался вверх по улице, которая была круче любой лестницы и на которой встарь с трудом расходились два груженых осла.
Наконец одна тетка решилась.
– Эй, сеньор…
…
– Не желаете ли комнату? Совсем недорого, десять миллионов в день. А мой сын покажет, где ловится рыба…
Я улыбнулся. Наверное, получилось это плохо, но тем не менее.
– Я ищу капитана Валлардо, почтенная сеньора. Дарио Валлардо.
Надо было видеть, какие у нее стали глаза. Равнодушные и пустые. Эти люди жили не одну сотню лет в обстановке феодальной раздробленности, феодалы менялись один за другим. В этих условиях народ, который, в общем-то, никогда не был единым, научился делить людей на своих и чужих. Своего здесь никогда не выдадут, ни полицейскому, ни чужаку.
– Дарио Валлардо, сеньора.
– Никого не знаю с таким именем…
– Да? А я думаю, знаете…
Я достал бумажку в пять швейцарских франков, написал на ней кое-что.
– Когда вы встретите того, кого не знаете, покажите ему это, и он поймет. Берите, ну же.
Жадность пересилила – и тетка хватанула купюру. Туристов сейчас немного – бандитов намного больше, по всему Средиземному морю. Не время сейчас для туризма.
– А пока, сеньора, я хотел бы перекусить. Не подскажете хорошую тратторию?
– У Массимо вкусная рыба.
– И где это?
– Вы прошли, сеньор. Над входом – висит бочка.
– Премного благодарен…

У Массимо я заказал жареного окуня, обычное блюдо рыбаков. Народ тут собрался темный, у многих оружие. Контрабандисты, переправщики на материк, в общем, те, кому чужая шейка копейка, а своя – рупь. После того как европейское единство приказало долго жить, осколки Европейского союза поплыли каждый своим путем, возвращаясь в то состояние, в каком они были до ЕС. Кстати, это не так и плохо. Италия раскололась на пять частей – отделились Сицилия, север (Падания), Венеция и Тироль – регион, который до Первой мировой принадлежал Австро-Венгрии, и итальянского тут было очень мало. Этого можно было ожидать: когда после Второй мировой был референдум о сохранении монархии – семьдесят процентов в промышленном Милане сказали «нет» монархии, а семьдесят процентов на юге сказали «да». Из всех частей Италии мне больше всего нравился юг… Сицилия, и собственно Италия, оставшаяся без своего промышленного Севера. Неспешная жизнь, виноградники и палящее солнце, разваливающиеся памятники вечного Рима и всепроникающая, возведенная в абсолют коррупция. Красивые женщины – количество красоток в Италии возведено в степень, правда, попытка познакомиться с девушкой может закончиться добрым зарядом дроби в брюхо от отца или брата. Дробовик или (чаще всего) автомат Калашникова, купленный на черном рынке (обычно из Ливии, бывшей итальянской Триполитании), припрятан у каждого фермера, и при необходимости он будет пущен в ход. Чиновники приезжают затем, чтобы откушать вина, получить положенную мзду и отъехать обратно в Рим… а те, кто задерживается, тоже получает положенное. Те, кто в Германии и некоторых частях Франции терроризирует города и пригороды, орет «Аллах Акбар» и выдвигает требования, – здесь это рабы. Рабство в Италии официально не восстанавливалось, но по факту оно есть, особенно много рабов на Сицилии. К исламу здесь относятся с пониманием – религия рабов, предоставляют время на намаз. Рабы пасут скот, работают по хозяйству, бежать особо некуда – куда сбежишь с полуострова, а особенно с острова. В этом смысле итальянцы отличаются здоровой крестьянской сметкой и зубодробительной логикой, переспорить которую просто невозможно. К белым людям – таким, как я, – здесь отнесутся с уважением, накормят, сдадут комнату, если деньги есть. Только за город выходить не надо – пропадешь, а твои туфли потом будет донашивать какой-нибудь крестьянин. Или, поцокав языком и посетовав на бесполезность, отдаст донашивать одному из своих рабов…
Загорелый невысокий человек «к пятидесяти» шагнул через порог, оглянулся, увидел меня. Искоса рассматривавшие меня местные бандерлоги поскучнели и отвернулись: не светит. Если я в гостях у одного из своих – трогать меня нельзя…
– Капитан… – поднялся я навстречу.
Капитан Дарио Валлардо в свое время служил в группе COMSUBIN, полной и законной правопреемнице легендарной Десятой флотилии торпедных катеров, командиром которой (так и не привлеченным к ответственности) был не менее легендарный «Черный князь» – Джунио Валерио Боргезе. Он и в самом деле был князем, и именно его люди в сорок первом утопили в Гибралтаре два британских линкора, тем самым значительно изменив ход войны на Средиземном море. Итальянские же боевые пловцы совершили первую в мире диверсию из-под воды в самом конце Первой мировой – им удалось утопить австрийский линкор в день заключения мира! Капитан Валлардо имел среди боевых пловцов прозвище Голкипер, он прошел и Афганистан, и Ирак, и Ливию – и там и там итальянцы отметились пусть и небольшими, но очень серьезно подготовленными силами. Во многом капитану именно я обязан своим бизнесом – когда я открыл свою контору, оплатил членские взносы и ко мне никто не шел, потому что я был чужаком, именно капитан Валлардо нанялся одним из первых. Человеком он был известным – и за ним пошли уже остальные. Ушел он после событий в Дубае – сказал, что больше не может, и я отнесся к этому с пониманием.
Я тоже тогда чуть не ушел…

– Вот так вот, друг…
– Сочувствую… – капитан нарезал рыбу знаменитым водолазным ножом со светло-зеленой рукоятью. Нужен еще лимон и лук – много и того и другого. Мы находились в каюте его маленького траулера, уже разгруженного.
– Не стоит.
– Хочешь мстить? – понимающе сказал капитан.
– Месть – блюдо, которое едят холодным…
Я кивнул на столик.
– Как рыба?
– Нормально.
– Дозиметром не проверял?
Посмеялись.
– Чего ее проверять. Рыба, она и есть рыба. Раньше в море кто только не ходил – ее меньше было. Да еще эти танкеры… ополоски сбрасывали. Сейчас танкеров нет, рыбаков мало – рыбы много. Это хорошо…
– Мне надо перебраться через горы, Дарио, – сказал я.
– Зачем?
– Повидать кое-кого.
– А конкретно?
– Гштаад.
Капитан покачал головой.
– Там не любят гостей.
– Если бы любили, я бы постучался в дверь.
…
– Десять тысяч франков. Швейцарских. Это тебе. Перевозчику отдельно.
Капитан закончил сервировать блюдо.
– Зачем обижаешь?
– То есть поможешь?
– Конечно, помогу…

Падания, Валле д’Аоста. Долина Вальтурнанш, коммуна Брей-Червинья. 03 сентября 2037 года

Стратосферный воздушный шар был… величественен.
Семьдесят метров в диаметре, специальная система горелок и герметичная кабина на двадцать мест, которую мы откупили для нас двоих, изрядно потратившись. Нас было двое, и места для еще двоих занимало наше снаряжение…
Снаряжение для высотных прыжков.
Раньше все было проще. Долина Аоста, названная так в честь ее бывших хозяев, герцогов Д’Аоста, была самым маленьким регионом Италии и одновременно самым дорогим, тут была почти что Швейцария, и богачи из Милана, покупая недвижимость, не скупились. Тут был так называемый интернациональный абонемент – ты мог кататься и в швейцарских Альпах и во французских (а регион граничит и со Швейцарией, и с Францией), не получая никаких виз и разрешений… старая, добрая Европа, разнесенная на куски новыми религиозными войнами. Сейчас граница с Францией была рассадником контрабанды, а граница со Швейцарией была перекрыта наглухо – те из арабов, которые рискнули перейти ее, узнали, что швейцарские горные стрелки, вооруженные винтовками пятидесятого калибра Nemesis, – это сила…
Как раз на одного такого стрелка я и смотрел через подзорную трубу, сидя в кабине медленно поднимающегося шара…

Переезд до Валле д’Аоста занял у нас сутки, еще двое ушло на то, чтобы докупить необходимое снаряжение и договориться обо всем. От Брей-Червинья до швейцарского Церматта – десять километров по прямой, если считать привычными для ровной местности отрезками, но все проводники наотрез отказались вести нас, сославшись на то, что швейцарские горные стрелки, перед тем как стрелять, раздумывают очень недолго. Как таковой системы прикрытия границы, подобной той, что строили мы на границах с Кавказом или Халифатом, не было, но были кочующие посты, в которых сидели снайперы и пулеметчики, и были местные жители, которые все как один имели армейские автоматические винтовки и вовсе не были заинтересованы в появлении чужаков на своей земле. Как говорится, после того как начинается война, рядом с интеллигентом уголовнику делать нечего…
Оставалось только одно…
Немного закладывало уши. Шар поднимался бесшумно, неотвратимо и величественно. Стекла кабины постепенно стала покрывать изморось. Я посмотрел на высотомер – шесть сто над уровнем моря…
Просто супер…
Катание на стратосферном шаре и прыжки с него стали популярны как раз незадолго до войны, вместе с частными космическими полетами. Тогда иметь сертификат космонавта стало круто, и те, кто не хотел платить Маску или Верджину, получали его самым простым образом – поднимались на громадном стратосферном воздушном шаре на границу стратосферы, потом спускались и получали заветный сертификат. Обходилось это дешево, цена была вполне доступная для среднего класса. Находились экстремалы, которые полюбили высотные прыжки из ближнего космоса. Сейчас стратосферные аэростаты разве что катали туристов в горах, а нам он был нужен для другого: мы собирались прыгнуть с большой высоты, далее, используя специальные парашютные костюмы, пересечь границу Италии и Швейцарской Конфедерации и приземлиться точно в нужном нам месте – внутри охраняемого периметра виллы Крайса.
Восемь тысяч семьсот метров.
Учитывая наш возраст, это было конкретным безумием. И я, и Валлардо уже совершали такие прыжки, но это было в те времена, когда мы были молоды и глупы, а в Швейцарии гостей встречали сыром и ромом, а не пулей винтовки пятидесятого калибра. Но иного способа быстро пересечь границу Швейцарской Конфедерации просто не было…
Девять тысяч пятьсот метров…
Как мы собираемся сматываться оттуда? Есть два варианта, но я пока не хочу о них говорить. Более того, я допускаю и такую мысль, что останусь там. Если такова будет цена… что ж.
Не то чтобы я больше не видел ради чего жить. Просто иногда цена бывает высокой, и ее надо платить…
Двенадцать тысяч двести метров.
Начинаем собираться. Уже ощутимо холодно…
Пять слоев одежды, за спиной – парашют. Парашют пусть легкий, но все же оружие, средство выживания. Примерно килограмм двадцать на каждого.
Пятнадцать тысяч шестьсот метров. Скорость подъема увеличивается.
Проверяем друг друга. На голову – шлемы с пассивным ночным видением и отображением курсовой информации. Парашюты ставим на ручное раскрытие, высотомеры – на триста метров – это почти предел. Стратосферный шар уже плывет над Швейцарией, бесшумно работая моторами…
Девятнадцать тысяч восемьсот метров…
Стратосферником владеет бывший французский спасатель, из группы коммандос, которая была приписана к armee l’air, армии воздуха, или, попросту, ВВС Франции. Сюда он бежал от мигрантов и доволен нынешней жизнью. С Валлардо они пересекались где-то в Африке.
– Ветер южный, около пяти!
Двадцать три тысячи метров.
Я киваю. Это плохо – ветер будет противодействовать нам.
Проверяем курс… ориентационная сетка в норме, высотомер… норма.
Двадцать семь с половиной тысяч метров. Это за пределами большинства современных систем ПВО и гражданских радаров. Справа – вдали виден еще один стратосферник, он швейцарский и обеспечивает части этой горной страны телефон и Интернет. Это дешевле и доступнее, чем спутник, тем более сейчас, когда большая часть космической инфраструктуры разрушена.
Зачем сюда лезу именно я? Неужели нет никого, кроме меня? 
Нет. Никого уже нет. 
– Готовы?
Вместо ответа я показываю большой палец.
С шипением отдраивается люк, в кабину врывается ледяной воздух. Уже стемнело, огней внизу практически не видно.
Тридцать одна тысяча метров.
Облачность. Мы многими километрами выше нее, над нами космос.
– Я поставил курс на Церматт!
Я киваю.
– С Богом!
Я тоже перекрестился. И вслед за итальянцем шагнул в морозную бездну…

Прыжок из стратосферы – это нечто.
Сначала ты набираешь скорость… тебя ничего не держит, это предбанник ближнего космоса. Потом, постепенно, как ты подходишь к границе стратосферы и атмосферы, ты начинаешь разгоняться уже не только в вертикальной плоскости, но и в горизонтальной. Только никаких тормозов нет, остановиться и выйти уже невозможно.
Самое плохое, что внизу не было приводного маяка, вся наша навигация ограничивалась ноутом с программой ориентации в стратосфернике да навигатором на руке у каждого. Но навигатором на руке хорошо пользоваться на земле, а в воздухе, когда ты лежишь на воздушном потоке и когда любое, самое минимальное движение может привести к тому, что ты потеряешь стабильность и закувыркаешься в воздухе…
И внизу не ровная площадка, а в лучшем случае альпийский луг, откуда будто растут из-под земли дикие гранитные валуны. И небольшие домики, под деревянной шкурой некоторых из них скрываются артиллерийские орудия. А в худшем – стометровая пропасть…
Удивительно, но мне не холодно. И это потому, что могильный холод в стратосфере компенсируется не только костюмом, но и трением при полете. Да, трение тоже есть, и чем мы ниже – тем оно больше.
Облачность!
Когда проходишь облачность – как будто тебя бросают в воду. Моментально видимость сокращается почти до нуля, намокает комбинезон – если он подобран неправильно, то приземлишься ледышкой. Поддерживать стабильность еще сложнее, потому что в облачности – непредсказуемые воздушные потоки. И нижний край облачности в горах не оставляет почти ни единого шанса решить проблему, если та возникнет…
Заверещал подцепленный к высотомеру наушник – и я, почти забытым, но вбитым в подкорку движением раскрыл парашют. Рывок! Тридцать один – тридцать два – тридцать три. Купол – осмотрено…
Есть. Теперь приземление…

Приземлились штатно. Благо современные прыжковые ботинки почти не оставляют шансов сломать лодыжку – там, кроме амортизирующих подошв, еще и материал с памятью, при резких движениях он как бы застывает, моментально приобретает твердость и не дает костям и суставам смещаться больше, чем надо.
Мы лежали на зимнем альпийском лугу, в чудеснейшей долине, а рядом с нами медленно опадали наши огромные парашюты…
Так, надо действовать. Я своими глазами видел, как человека уже после приземления купол парашюта внезапно потащил в сторону, и он сломал руку.
Начали подтаскивать парашюты к себе – купола были тяжелые, наши комбезы – тоже, на них стремительно замерзала сконденсировавшаяся вода. Купола надо собрать и спрятать, они нам еще могут пригодиться – есть чертова тьма вещей, которые можно сделать с куполом парашюта и стропами. И спрятать их надо так, чтобы их не нашли при обходе или облете беспилотником. Хорошо, что идет снежок – он немного скроет наши следы…
Валлардо хлопнул меня по плечу, показал большой палец – он ОК. Я в ответ показал ему то же самое.
– Займись оружием.
Оружием…
Оружие у нас было самое современное – кейсовые винтовки «Рейнметалл». Калибр старый, пять и пятьдесят шесть, но кейсовый, вес – в неснаряженном состоянии и без прицела всего один и две десятых килограмма. С прицелом (Эймпойнт микро рулил и рулит), коротким титановым глушителем и снаряженным тридцатью патронами (кейсовые, кстати, самую малость больше картриджных, хотя и легче) магазином – два килограмма, буфер в прикладе – частично гасит отдачу, которая без него получается существенной. Идеальное оружие для парашютистов.
Снарядил, включил прицелы, осмотрелся. На глаза мне попался валун, я прицелился в него из одной винтовки, выстрелил – глухой звук, толчок – кейсовые системы всегда скорострельнее обычных, у этой винтовки – нормальный режим по два патрона и тысяча семьсот в минуту рабочая скорострельность. На валуне проскочила искра, поднялась снежная пыль. Работает. Точно так же я поступил и со второй винтовкой. Звук был похож на щелканье кнута, но это рядом с источником звука. Уже за сто метров почти ничего не будет слышно.
Интересно, что у него там за охранные системы? Беспилотники? Датчики движения, тепла, вибрации? Камеры с автоматическим анализом – они засекают любое самое минимальное движение в поле зрения и подают сигнал тревоги. Я знал, по крайней мере, одно слабое звено в системе охраны – прямо рядом с объектом были публичные лыжные трассы, и закрыть их не осмелился и сам Крайс со всеми его связями. Используя их, можно подобраться вплотную.
Вернулся Валлардо. Показал на пальцах ОК – и я показал ему то же самое.
Мы уложили винтовки в некое подобие чехлов для горных лыж. Бросили их на плечо, а на другое – сумки-разгрузки. И – почапали вниз, к дороге, заметая следы нагруженной снегом волокушей, которую капитан смастерил из подручного материала…
Швейцария не слишком дружелюбна к гостям, и нам пришлось идти по дороге чуть ли не час – пока не остановился водитель фургончика. Он тоже был не особо дружелюбен – просто хотел немного подработать…

Утром мы добрались до местного отеля, за ненормальные деньги сняли номер и подкрепились кофе и сытным английским завтраком. После чего отправились на штурм горных вершин.
Курорт работал, канатка тоже, хотя на ней и отдыхали теперь только свои. На нас кто-то косился, словно ожидая от нас разъяснений, кто мы такие, но никто к нам с вопросами не лез. В Швейцарии – прайвеси, тайну личной жизни умеют соблюдать как нигде, в Швейцарии очень замкнутые люди. Мы арендовали электроснегоход и доску для моторсноубординга. Хозяин прокатной конторы наши деньги взял, но с таким видом, как будто на них бациллы чумы, только что перчатки не надел. Деньги есть деньги – но нам всеми способами давали понять, что не рады нас тут видеть. Вот такая вот милая швейцарская демократия.
– Кто первый? – спросил я, когда снегоход и доска были в нашем распоряжении.
– Давай я, – пожал плечами Валлардо, – я два раза в год катаюсь…
Он надел шлем, перчатки и встал на доску – а я надел шлем и сел за руль горного электроснегохода «Ямаха» с мотором в семьдесят сил.
– Готов? – спросил я.
Капитан вместо ответа поднял большой палец.
И тут мы услышали выстрелы…
Первый выстрел – можно было подумать, что это кто-то охотится или стреляет по тарелочкам. Но потом…
Из автоматов не охотятся. И по тарелочкам не стреляют…
Мы с Валлардо посмотрели друг на друга.
– Проваливай назад…

Снег – а снега было в горах много – расходился от несущегося снегохода веером, как волна от вставшего на редан катера. Ветер был такой силы, что мог вырвать из рук винтовку.
Валлардо сидел за штурвалом, он дал нашему Росинанту полный газ, пытаясь успеть. Горный снегоход, с передними лыжами не из пластика, а из металлокерамики и усиленной стальным кордом гусеницей, не сбавляя хода, пролетал места, где ветер сдул снег, обнажив камни, и только подпрыгивал – когда лыжа или гусеница налетала на торчащий камень. Мы не знали, что происходит, не знали, какое количество бойцов противника впереди и чем они вооружены, у нас не было дрона, самого примитивного, чтобы послать его вперед и разобраться, что к чему. Кроме того, прошло уже десять минут с тех пор, как мы услышали выстрелы, для перестрелки это вечность. Но нам надо было быть на месте – и хорошо, если Крайс жив. Мертвые не говорят.
– Справа впереди!

Нам просто повезло. Просто очень и очень повезло, что нас не грохнули в самом начале…
Мы выскочили на гребень – и почти сразу же напоролись на снайпера. Если бы не заметили его с ходу – он бы пропустил нас вперед, а потом расстрелял нас в спину как уток. А так Валлардо сразу заметил его, и электроснегоход был достаточно бесшумен, чтобы он не заметил нас еще до того, как мы выскочим на гребень…
Снегоход развернулся – так что меня едва не выбросило из седла. Вскинув винтовку, я увидел движение, едва заметное, это было как тень, как призрак – адаптивный камуфляж, но он не справлялся с контрастом белого снега и черного валуна, и с близкого расстояния было видно. Палец дожал спуск, две пули бросили человека в камуфляже, меняющем цвет, как хамелеон, на каменную россыпь, – и рядом упала винтовка…
– Стой!
Я вывалился из снегохода – и побежал на снайперскую позицию. Уже было понятно, что впереди идет бой, и вваливаться на полном ходу в него не есть правильно. Нас заметили, но не поняли, кто мы такие, дали очередь, брызнувшую по камням, – чтобы отпугнуть. Или чтобы предупредить снайпера о чужаках, привлечь внимание. Но я был уже рядом, и винтовка была рядом – полуавтоматическая пятидесятка, настоящая, от AW, а не дешевая китайская копия, которая сейчас на руках у каждого второго снайпера-антиматериальщика. Винтовка была хороша, и под стать ей был прицел – с баллистическим вычислителем, позволяющим работать без второго номера. Это гуд, это мы хорошо знаем…
Завалился за валун, выставил винтовку на сошки, включил прогон прицела – он должен сориентироваться в пространстве и собрать всю необходимую информацию об условиях выстрела – температура, влажность, высота над уровнем моря, предполагаемый угол места цели. Я уже видел, что происходит: боевики напали на конвой на дороге и ведут огонь. Если даже они и поняли, что снайпер выведен из строя, мне они мало что могут сделать…
– Помочь? – наушник в ухе проклюнулся голосом Валлардо.
– Убирай снегоход за гребень.
Валлардо поехал, сопровождаемый фонтанчиками снега от выстрелов.
Ага… исходные данные загружены, подгрузилась баллистическая сетка, появился эллипс вероятного рассеивания. Уже гуд.
Кто там у нас на очереди? Ага, приоритетные цели. Что там у нас говорится в уставе про приоритетные цели? Расчеты группового оружия, снайперы, командный состав противника. Вон там пулемет работает. Причем по мне – конвой, судя по виду, они уже забили. С него и начнем.
Я плавно нажал на спуск – и в тысяче метров от меня боевика, ведущего огонь из пулемета, буквально подбросило пулей пятидесятого калибра. Боевик полетел в одну сторону, пулемет – в другую…

Конвой состоял всего из трех машин. И это было огромной ошибкой Крайса. Нельзя чувствовать себя в безопасности нигде, совершенно нигде. Только поверил, что ты в безопасности, – считай, ты покойник.
Первый «Рейнджровер» подорвали направленным зарядом, потом – добили. Крайс сидел во втором, они, видимо, считали, что машина неуязвима, и поплатились. Когда стало понятно, что машина все-таки пробивается – они попробовали вывести ВИПа и пересадить его в третью машину. Когда подбили и третью машину – попытались держать оборону.
Напрасно.
Мы не успели спасти, хотя успели отомстить – пули пятидесятого калибра выбили террористов одного за другим. Это тебе не пять и пятьдесят шесть пукалки или мухобойки на сленге солдат. От полтинника, тем более такого, не скроешься нигде…
Теперь «Рейнджроверы» вяло горели на трассе, полиции не было, наш снегоход стоял на бетонке. А я стоял и смотрел на то, что осталось от Крайса. Его достал снайпер – тот самый, с винтовкой пятидесятого калибра. После такого не выживают…
Подошел капитан Валлардо, он молча протянул мне смятый лист бумаги. Я уставился на него, не веря своим глазам.
Это был электронный билет – так-то его не обязательно распечатывать, но те, кто привык к бумажным или вообще не любит электронику и не доверяют ей, так делают. Вот и этот распечатал – один из террористов. Имя – Камаль Мамедович Джабраев, место отправления – Махачкала, место прибытия – Цюрих, Швейцария. Через Варшаву… понятное дело, через Москву не решились, скорее всего, этот Камаль Джабраев у нас в розыске, это в Варшаве готовы принять любую шваль, лишь бы врагом России была. Интересно другое – в налоговых целях, если билет приобретает юридическое лицо, это указывается на билете вместе с целью поездки (деловая/личная) с тем, чтобы потом можно было предъявить расходы к налоговому вычету. Здесь билет покупало юридическое лицо, цель поездки указана как «деловая». Вопрос в другом. Какие дела могли быть у Камаля Джабраева с «Крайс-групп». И как так получилось, что «Крайс-групп» оплатила билет тому, кто напал на владельца фирмы.
Очень интересный вопрос.
От размышлений на сию тему меня оторвало негромкое жужжание. Полицейский беспилотник низко шел над долиной…
Я – перебежал к снегоходу, установил винтовку на сошки на сиденье, выставив их на максимальную длину. Дрон был самым простым – наблюдательным, на нем не было ни вооружения, ни лазерных шокеров, ни инфразвуковых генераторов – видимо, полиция послала проверить сигнал о стрельбе, а сами то ли не могут выехать, то ли экономят. Тем не менее дрон был достаточно быстр и прицел хоть и засек его, но не мог обработать данные и выдать истинную и приведенную точки прицеливания. Я опустил очки и включил лазер… теперь мне была видна траектория пули. Выстрел… винтовка сочно харкнула гильзой. Мимо. Еще один. Еще…
С четвертого я его свалил. Попал прямо по центру, и дрон развалился в воздухе с искрами и вспышкой, обломки полетели к земле.
Мои поздравления. Теперь по меркам Конфедерации я уголовный преступник – за сам факт сбития полицейского дрона. А возможно, и за убийство. Массовое убийство. Да, у меня есть показания Валлардо, которые можно поставить под сомнение, и тут же валяются трупешники то ли воинов Аллаха, то ли банальных киллеров, работающих под джихадистов, чтобы набить себе цену. Но полиция здесь не любит долго разбираться, и поиск истины для нее менее важен, чем спокойствие местных кантонов и местечек. Меня тут запомнили, и не один человек, на трупы такое не свалишь, а вот живой преступник, которого можно продемонстрировать по местному ИТВ, не успокоишь этим людей, не вселишь в них веру в неотвратимость местного правосудия и в то, что они и дальше могут спокойно жить в своих домиках в долинах и к ним не придут люди с винтовками пятидесятого калибра и автоматами от «Рейнметалл Дефенс». Местная, обывательская, общинная демократия, которая круче любой диктатуры. Гои и изгои.
Только мне на это все было… ну, вы понимаете…
– Уходим…

Нам на хвост упали почти сразу, и упали уже не полицейские, а местные самооборонцы, и это еще было половиной беды – настоящей бедой это станет тогда, когда к ним присоединятся горные егеря, которые уже поднимаются по тревоге на одной из своих горных баз и грузятся в вертолеты. Винтовка – полтинник – была с нами, она была тяжелой, но ехать – не идти, и парой выстрелов обычно удавалось отогнать самооборонцев на приличное расстояние и заставить их отказаться даже от самой мысли стрелять по нас. Все-таки полтинник есть полтинник, и попадания из него впечатляют. Самооборонцы были вооружены по-разному, часть – знаменитым в узких кругах «Штурмгевером-90», винтовкой, которая, при всех ее достоинствах, на предельных дистанциях была малоэффективной, а часть – «Штурмгеверами-57», под знаменитый патрон 7,5 винтовочный, знаменитый настолько, что и сейчас под него производятся винтовки современных систем. Дело в том, что швейцарцы помешаны на точности, и их армейский патрон – по ТТХ равен целевому. Эти винтовки – а их часто переделывают в снайперские – опасны до восьмисот-девятисот метров. Снайперы располагались на горных склонах, которые были им известны до последнего камня, и пытались нас остановить. Но из-за бесшумности и прыткости снегохода и прикрывающего огня сделать это было сложно.
Наконец Валлардо подобрал подходящее место, и мы залегли – это была плоская, словно срезанная ножом горная вершина.
В прицел мне были видны самооборонцы, их довольно бестолковые действия, но, несмотря на свое отношение к ним, я не хотел брать грех на душу: в конце концов, люди всего лишь защищают свою землю, на которую я пришел без спроса и принес войну. Потому я прицелился в моторный отсек высокого, явно полноприводного бензинового кроссовера и выстрелил.
От удара взлетел птицей капот и треснуло лобовое стекло. Самооборонцы бросились по кустам, за валуны, занимать позиции. Защелкали пули…
– Долго еще? – проорал я, прикидывая, что к полтиннику у меня осталось не так много патронов, а с автоматической винтовкой я буду проигрывать им.
– Примерно полчаса. Может, больше.
– Полчаса? Да ты охренел!
– Извини! Это такси не такое быстрое…

Такси прибыло через сорок минут, когда я уже с тревогой вслушивался в фоновый шум – не слыхать ли уханья винтов тяжелых вертолетов.
Это был «Пилатус-6», самый известный швейцарский самолет в мире, производимый и в Китае нелицензионной копией, совершивший первый полет в 1959 году и до сих пор находящийся в строю. Его уникальной особенностью было то, что он мог взлететь с грузом в тысячу двести килограммов с полосы длиной всего сто девяносто пять метров, а с парой человек, говорят, и со стометровой взлетали…
Самолет прошел над нами, ярко-красный, стал разворачиваться. А я, оставив винтовку, побежал к уже развернутой привязной системе – обвязка на двоих, крепкий трос с амортизатором, подобный тому, какой используется на тарзанках для прыжков с моста, и небольшой, тоже красного цвета воздушный шар. Обычная система – ее сбрасывают терпящим бедствие туристам и альпинистам, там, где нет возможности сесть и их забрать. Придумали ее тоже американцы – она называлась Skyhook, воздушный крюк, и использовалась для спасения сбитых летчиков.
Самолет развернулся, зашел на нас – и с первого раза зацепил трос чем-то вроде ножниц – только располагались они не в носу самолета, а на его брюхе. Рывок! Резина смягчила, но все равно на секунду потемнело в глазах. И вот мы летим, и вокруг нас нет ничего, кроме ревущего ветра.
Ради чего все это было? Ну… например, ради телефона Крайса, который я нашел у одного из бородатых, – не могли не пограбить. Ради компьютера – он хоть поврежден, но жесткий диск наверняка цел. Думаю, сколько нам еще готовит открытий изучение сих артефактов, мой Гораций…

Танжер. Касба. 17 сентября 2037 года

Торпедо рывками продвигающегося по старым улочкам Касбы старого «глазастого» «Мерседеса» было покрыто бараньей шкурой. Из радиоприемника вместо обычных нашид рвались крики какого-то муллы, гневно обличающего старый режим…
…впервые за многие сотни лет арабскому народу удалось сбросить ярмо крестоносцев и стать по-настоящему свободными! Мы смели всех казнокрадов и кяфиров и создали истинно свободное государство, где единственным законом является Коран! Нам не нужны больше куфарские законы, Коран – наша конституция! 
Бред полный…
Улицы в старом городе были узкие, мусор больше не вывозили, поэтому в соленом и жарком воздухе Средиземноморья стояла нестерпимая вонь. Ослы в боковых сумках везли какие-то товары, полуголые дети играли с камнями и палками, в нечистотах рылись нищие. Самым распространенным видом транспорта теперь являлись собственные ноги, на втором месте – осел или мул, главное – что его не надо заправлять: бензин теперь стоил не то что дорого, его просто было катастрофически мало. Новых машин не было, и как могли латали старые, от повышенной влажности и соли кузовы давно прогнили, их подваривали, как получалось, а с грузовиков вообще снимали кабину и ездили как бы на повозке, был виден мотор, и рулевое управление, и все остальное. Жрать тоже было практически нечего: из круп обычное для Африки просо, сорго, из мяса – баранина, козлятина, потому что крупный рогатый скот держать было накладно. Конечно же, и курятина – кур, как и на Востоке, продавали живыми из корзин, потому что энергоснабжения давно не было и холодильники мог иметь только тот, у кого есть дизель-генератор и достаточно топлива… моторного топлива не хватало, в том числе и поэтому, из-за огромного количества дизель-генераторов. Некоторые держали коз прямо в городе, потому что так и молоко, и шерсть, и мясо, козы неприхотливы – они так и бродили по улицам, тощие как после Освенцима, они гадили, жевали какие-то отбросы – вся зелень была давно съедена козами, в том числе и с самых верхушек деревьев. Уникальный некогда город, на стыке французской, арабской и африканской культур, город такого же значения для человечества, как Монако, Одесса, Ницца, Бейрут, если и был на что похож, так это на Могадишо девяностых. Оружия было у всех… сами понимаете…
И все это называлось совершенством таухида…
– Остановите там, на углу.
Водитель пожал плечами – пассажир раньше говорил, что поедет дальше. Но в конце концов его дело. Ведь он заплатил за поездку полностью и сразу.
– Как желаете. Но это опасный район.
Пассажир не ответил. Если честно, водитель такси его откровенно побаивался.
Водитель остановил машину прямо посреди дороги. Возмущенно взревел осел.
– Рахмат…

Оказавшись на улице, пассажир поспешно отъехавшего такси оказался словно в другом мире, ощутив на себе десятки злобных взглядов, примеряющихся, что можно получить с чужака. Этот мир не знал жалости.
Стараясь не дышать, он пошел по тротуару. Несколько оборванцев, детей и подростков, увязались за ним, чтобы оказаться рядом, когда чужака начнут рвать на куски. Они были как шавки – оборванные, бродячие и готовые на все ради воняющего кровью куска.
На углу ему заступили дорогу.
– Кто ты такой, папаша? – спросил подросток, вооруженный помповым ружьем. Его язык был дикой смесью французского, турецкого и арабского – никакого другого он не знал. Но простые фразы он говорил на английском – чтобы грабить туристов.
Человек снял очки.
– А если вас приветствуют, то приветствуйте тем же или лучшим…
Подросток так и не смог понять – как получилось так, что через пару секунд он уже лежал на тротуаре и на него смотрело дуло его же ружья.
– Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк Его!
– Ты правоверный?
Вместо ответа неизвестный выстрелил. Брызнул камень, шпана принялась убегать. С таким они еще не сталкивались и тем более не хотели иметь неприятности с братьями-мусульманами. Все они были простой шпаной, потомками мигрантов во Францию, исповедующими ислам, но отнюдь не ваххабизм. И жили они грабежами, разборками, наркоторговлей – а не джихадом, как эти психи. С братьями-мусульманами лучше было не связываться. Себе дороже.
Человек посмотрел назад. Дети и подростки бросились врассыпную. Тогда он продолжил свой путь, ружье забросил на крышу дома.

На углу он постучал в дверь без обозначения. Несколько минут ничего не было, но он терпеливо ждал. Потом дверь открылась, за цепочкой из кованой стали были настороженные черные глаза.
– Чего надо?
Вместо ответа гость просунул в щель банкноту. Лязгнула цепочка, дверь открылась.
– Заходи…

Они прошли в небольшой пыльный дворик, расположенный в арабском центре некогда великого, мирового значения города. Хозяином сего заведения оказался тощий, одетый в черное, как вьетнамский партизан, хлыщ с длинными нечесаными волосами и крысиной бородкой. Непонятно было, то ли он мусульманин, то ли еще кто.
– Чего надо, папаша? – спросил он на той же смеси французского, турецкого и арабского. – Ты не похож на моих обычных клиентов.
– Тебе не все равно? Мне нужен час времени.
Хозяин заведения, известного как «Дар ас-Саад», понимающе хмыкнул.
– Ты не похож на дрочера, папаша. Зачем тебе это? Если у тебя есть швейцарские франки, я тебе запросто найду компанию. Есть настоящие француженки, и черные, и белые, есть арабки, есть африканки. Все чистые, без СПИДа, без сифака, только с презервативом. И стоит совсем недорого для того, у кого есть франки. Заведение мой брат держит, я сам туда хожу. Гарантия качества.
Этот тоже разговаривал на английском, причем американском английском, в этом городе владение английским считалось признаком элитности, потому что в городе до последнего работал Американский университет. Английским владели и все, кто имел отношение к порту, – грузил и разгружал суда, воровал, продавал матросам дурь и шлюх…
Гость просто устал разбираться… слишком много в его жизни было всякого за последнее время – поэтому он просто произнес:
– Я сказал, что мне нужно. Если у тебя этого нет, я пойду в другое место, только и всего.
Поняв, что более дорогие услуги продать не удастся, хозяин философски пожал плечами.
– Как хочешь. Пошли тогда вниз, сейчас все устроим. У меня даже два дизеля есть, чтобы клиенты не обламывались, если со светом что. Гарантия качества…

На сей раз это был не остров в теплых морях с белым песком и лазурным небом, а какой-то бар в крупном мегаполисе – небольшой, уютный, прокуренный. Типичный нью-йоркский бар где-нибудь на задворках деловых кварталов. В таких барах нет платы за вход и очень дорого все, и закуска, и выпивка, но это никого не смущает, потому что таковы правила игры. Посетители здесь – молодые синглы из брокерских и адвокатских контор, как мужчины, так и женщины, до тридцати или тридцати с небольшим. Никто не скрывает особо, зачем он сюда пришел, с тех пор как в американских журналах стали печатать, что секс полезен для женского здоровья, все стало намного проще. Никакой привязанности, никаких претензий друг другу – только одна ночь. Если понравится – то и несколько. Конечно, женщины в глубине души мечтают найти себе что-то постоянное… секретарши, например, ищут перспективного брокера, который, возможно, сделает миллионы, или адвоката, который годам к сорока рабским трудом заработает себе партнерство и тоже будет грести миллионы. Только принцев нет, никто не понимает, куда они все подевались, и в отсутствие принцев устроит и одна ночь. Для здоровья…
Он был одет, как одеваются обычные метросексуалы мегаполиса, отправившиеся на охоту, – дорогой костюм, конечно, не слишком дорогой, пошитый на заказ, и водолазка вместо рубашки, показывающая, что ее обладатель сейчас занят не делами. На руке – модные на то время «Iwatch» – так-то он, как почти все оперативники, носил «Suunto», но для охоты в мегаполисе сойдет и это. Подойдя к бару, он заказал мохито и с удивлением обнаружил, что за виртуальный напиток тоже надо реально платить, при том что он уже заплатил за пребывание здесь. Вот козлы, и на этом деньги зарабатывают…
– Угостишь?
Он повернулся. На соседнем барном табурете сидела она. Она почему-то всегда выбирала одну и ту же внешность – очень похожую на внешность французской актрисы Жюдит Годреш. Впрочем, и он всегда был самим собой.
– Закажешь сама. Ты же богатая.
– Фи, как грубо… – она тоже попросила мохито, – ты вряд ли бы пользовался успехом с твоими манерами. Впрочем…
Ей принесли коктейль.
– Я, как всегда, вру.
Не допив коктейль, он резко встал и пошел на выход из бара.
– Эй.
Она выбежала за ним, схватила за руку.
– Ты должен мне кое-что объяснить, помнишь?
– Идем-ка сюда.
Он затащил ее в проулок за баром, где воняло. Прижал к стене и схватил за горло. Подумал про себя: «Интересно, а что будет, если ее убить?» Задушить. Программа перезагрузится – или где-то там, неизвестно где – костюм виртуальной реальности и в самом деле задушит ее.
– Отпусти…
– Эй, парень…
Он обернулся. Сзади стоял какой-то тип.
– Леди, все нормально? Этот парень пристает к вам?
Придурок. Будь это реальная жизнь, а не виртуальная программа – бордель, он уделал бы его в несколько секунд. В конце концов, он участвовал в подпольном тотализаторе в Гонконге, целых восемь боев, это при том, что обычный срок жизни гладиатора – пять, дальше смерть или тяжелое увечье. Но тут… интересно, а программа прописана на драки? Может, тут есть какая-то опция типа… садо-мазо или что-то еще.
– Нет… все в порядке.
– Точно?
– Отвали, парень. Мы сами разберемся.
– Я спрашиваю не тебя.
– Все в порядке, – она встала между ними, – нам просто… нравится немного жестокости.
Парень повернулся и пошел в бар.
– Какого хрена на тебя нашло? – прошипела она, массируя горло.
– Только не говори, что больно.
– Какая разница?! Ты пытался меня задушить. Думаешь, я такое кому-то позволяю?
– Это виртуальная жизнь, леди, здесь все ненастоящее, в том числе и ваши хрящи в горле. А вот мой напарник мертв по-настоящему, поняли? Его не воскресить, перезагрузив вашу гребаную программу!
– Это говорит о вашем непрофессионализме, только и всего.
– Что?! За нами шла британская разведка, спецназ! Они прислали морскую пехоту! Кто навел их на след, леди?
– Думаете, что я?
– А почему бы и нет?
– Я не такая дура. Зачем мне платить вам, а потом сдавать.
– Откуда я знаю? Впрочем, это уже не имеет значение. Теперь это личное дело.
– Нет.
– Что?
– Я сказала «нет». Я передумала.
Он снова прижал ее к стене.
– Мне плевать, что вы передумали, леди. Мне плевать, кто вы. Иногда даже такие, как я, начинают работать на себя. Это личное.
– Ты что, педик, что ли? Теперь понятно, почему ты так меня и не трахнул.
Он хотел свернуть ей шею за эти слова. Но не сделал этого. Потому что понял – она и так победит.
– Мне плевать, леди. Я пришел сюда, только чтобы сказать – задание будет выполнено. В другие сроки, но выполнено. Я это сказал – и больше мне сказать нечего.
– Подожди, не отключайся, – быстро сказала она.
– Что-то не ясно?
– Ты делаешь глупость. Ты не победишь, просто убив его.
– Смерть – конец всему, леди. Всему.
– Нет. Если дело живо, то даже смерть – не конец. Этот человек начал дело, которое больше его самого, намного больше. Если он умрет – дело продолжится. Возможно, это будет концом Халифата и миллиард мусульман попадут в рабство.
– Вам-то что за дело до мусульман, леди, я так и не могу понять.
– Неважно. Подумай о том, что я только что сказала. Я права?
…
– Я права?
– Допустим. И что дальше?
– Надо разрушить его дело. Потом убить его самого.
Он подумал.
– Как?
– У него есть враги. В Халифате есть люди, которых нельзя купить. Но у них нет денег и нет оружия. Надо им помочь.
– Как?
– Дать денег и оружия. Я знаю его план. Он уже навел контакты с теми, кто хочет уничтожить Халифат. Сначала он даст им возможность зарабатывать. Потом он даст им денег и оружия. Много. Потом он атакует, и одновременно с этим начнется внутреннее восстание. Он делает ставку на наркомафию…
– Наркомафию?
– Да. Многие забыли, ради чего ведется джихад.
– И что делать?
– Я дам вам деньги. Контакты. Адреса. Надо будет организовать поставки надежным людям в Халифате.
– А почему бы вам самим этим не заняться?
– Я – женщина. Мне не поверят.
Он понял, что где-то там, в Сети, скорее всего, действительно женщина. Он не был уверен в этом, в конце концов, в Сети можно надеть любую личину.
– Да… вам сложно поверить.
– Закладка будет там, где договорились. Вы можете найти нормальные документы?
– Да.
– Хорошо. Я переведу вам деньги. Вы справитесь с организацией?
– Да.
– Все надо сделать тайно. В полной тайне.
– Я знаю, как это надо делать, леди. Я несколько лет работал на разведку.
– Хорошо. Тебя ищут в Британии.
– Если найдут – им же хуже будет. Все?
Она улыбнулась.
– Ну… если ты не хочешь чего-то еще…
И он сорвался.
– С…а.
И тем самым окончательно подчинил себя ей.
Выход из виртуального мира – всегда не просто. Только что он драл эту тварь у стены в грязном переулке мегаполиса, и все было реальнее некуда, и вот он в каком-то костюме, резиновом, и кажется, что он тонет и спасения нет…
Черт…
– Мужик… спокойно, мужик. Спокуха. Только спокуха.
Владелец «Дар ас-Саада» помог ему снять костюм, отключил кабель…
– Ну ты крут, мужик. Мастер этого дела, блин…
Он тяжело дышал, пытаясь прийти в себя.
– Точняк, не хочешь настоящую девочку? Я поговорю с брательником, он тебе скидку сделает как своему. Без балды…
– Нет…
– Ну, как знаешь.
– Документы можешь сделать?
– Нема базара, мужик. Тебе какие…

Владимир, Россия. 19 сентября 2037 года

Санкт-Петербург встретил меня дорогущим кольцом бетонной трассы, виднеющимися в тумане небоскребами, непоправимо искалечившими город. В самом городе было не до туризма, в порту – шум, гам, куча темных личностей, те же бомжи и пенсионеры, участвующие в схемах по растаможке. И Азия… Азия… Азия… Азиатских лиц не меньше, чем русских, и это несмотря на то, что город на Неве принял немало беженцев из Европы. Вот такая вот глобализация, твою мать…
«Рейндж» остановился у окошка, я подал документы на сканирование, прокатал свою карточку. Тут вот какой нюанс… если ты обслуживаешься у робота и делаешь то, что он говорит – имеешь возможность проехать быстро. Если нет – едешь туда, где стоят живые таможенники, и споришь. Мне – проще заплатить.
Господин_Волков_пошлина_составит_семьдесят_одна_тысяча_сто_тридцать_рублей_Подтвердите.
Я нажал «подтвердить».
– Выберите_способ_оплаты.
Я нажал «наличными», рублей я наменял на пароме у перевозчиков. Получил карточку с чипом, не дожидаясь сдачи, нажал на газ.

Россия…
Когда едешь по стране на дорогой машине, как-то не воспринимается она. Страна. Чтобы понять страну – надо остановиться, купить у местных нехитрой снеди, поговорить за жизнь. Турист не поймет страну, хотя сам он может думать иначе, турист останавливается в гостиницах для туристов, пользуется услугами для туристов…
Турист – он и есть турист.
Дорога, по которой я ехал, была цивилизованной, то тут, то там – заправки, интернет-кафе, мотели. Но отъехать подальше, в глубинку, нищета и разруха, пустые бельма давно сгнивших изб и гулкая, каркающая пустота.
Увидев над дорогой хорватскую шаховницу, свернул…
Я был в Хорватии. Конечно же, с боями, мы отбивали прущих из Африки и с Ближнего Востока боевиков, потом, когда стало понятно, что отбиться невозможно, занимались общей эвакуацией… это был благодатный край, теплый, с морем, в котором дно видно на глубине несколько десятков метров, там много отелей, много вилл было. Хорваты отбивались до последнего, рядом с нами были бойцы из бригады Лучко, они обеспечивали эвакуацию правительства страны. Они отказались эвакуироваться с родной земли, и что с ними сталось – можно было не спрашивать…
Это и в самом деле был хорватский ресторан, я заказал кулен – хорватскую колбасу с большим количеством паприки, перца и специй, не хорват ее есть не сможет, если только под пиво. Колбаса и в самом деле оказалась хорватской, такой, что слезы из глаз брызнули, а когда я доедал колбасу, к моему столику, стуча деревяшкой, протопал седой, тяжелый на вид мужик, при одном виде которого возникали ассоциации с медведем. Показал на место напротив.
– Не возражаешь?
Я пожал плечами.
– Нет.
Он присел неловко. Вместо левой ноги у него была деревяшка, как у старого пирата. Такого уже нигде не было – в конце концов, искусственные конечности придумали уже давно. Смотрелось это жутковато.
– Смерт на тебе, – сказал вдруг он, глотая мягкий знак.
– Что?
– Смерт на тебе. Отпусти ее. Не надо носит смерт с собой.
Я покачал головой.
– Это легче сказать.
– У меня семь… братий было. Мы воевали. Малы еще были… совсем. Я самый малый. Патроны носил…
…
– Трое серб убити. Еще один бандит убити.
– Бандиты…
– Да… мафия. Арнаут. Двое – тогда. Смерт.
– Я воевал там, – сказал я, – мы уходили из Далмации.
– Я самый малый. Приехал Россия. Жена, ребенок – два. Сосед – серб. У него тоже…
Сколько же ему лет? Выходит, никак не меньше шестидесяти.
– Не ругаетесь с соседом?
Хорват наклонился вперед.
– Я за него… убити. Он за меня – убити. Нет наша земля. Нет наша страна. Ни он, ни я. Нет. Мы друга убити. Потом – нас. Не носи смерт. Не носи зло. Не надо.
…
– Есть долги, которые оплачиваются только кровью.
Хорват долго смотрел на меня, потом сказал:
– Как знаешь…

Британский спецназ проник в Россию двумя путями. Двое вынуждены были последовать за целью напрямую, выдавая себя за перегонщиков машин, – это было опасно, потому что англичане, за редким исключением, не перегоняют машины, это делают русские. Остальные полетели в Финляндию, чтобы там перейти границу. Финляндия поддерживала открытую границу с Россией, и через нее можно было перейти с оружием…
Сейчас Герт Роу, в том же самом своем прикиде – куртка и джинсы, – сидел в старом, но ходком, еще полностью бензиновом «БМВ» и смотрел на экран покета. На нем было изображение с БПЛА, который они подняли, чтобы избежать контакта с объектом.
– Босс…
– Говори.
– Пришли данные. Объект действительно участвовал в операциях в Хорватии. Как частный военный контрактор, еще от российской стороны.
– Этого только не хватало… – выругался Роу.
– Наши действия, сэр?
– Продолжаем. Только аккуратно.

Во Владимире я первым делом нашел Клеста. Тот как раз запирал дверь своей… кельи, или как там у них называется.
Выслушав меня, он сказал только:
– Исповедаться тебе надо?
– Надо-то надо, да кто мою исповедь примет…
– Идем…
В России традиции исповеди отличаются от Запада, если на Западе есть специальная кабинка для исповеди, в которой священник и исповедуемый друг друга не видят, то у нас просто накрывают полой рясы и исповедуют. Говорить так сложнее – это факт…
Клест был едва ли не единственным человеком на земле, который мог бы принять мою исповедь. Один из немногих, кто по-настоящему понял бы меня, – ведь он, как и я, служил в спецназе Внутренних войск. Он, как и я, участвовал в той страшной войне, где каждый из нас потерял своих друзей, но не только, каждый из нас потерял себя самого, то человеческое, что в нас было. Именно поэтому я рассказал ему больше, чем рассказал бы любому другому. Почти все рассказал. И он выслушал, хотя это было ох как нелегко.
Иногда мне кажется, что священник для нас – это как… плевательница. Мы приходим к нему и говорим, что плохого мы совершили… словно отливаем из своей чаши… но только для того, чтобы наполнять ее вновь и вновь. И ждем, что священник скажет нам нечто такое, что успокоит нашу совесть и даст нам возможность снова жить как раньше… несмотря на то, что мы совершили… 
Как-то так. 

Когда я закончил говорить, Клест перекрестился.
Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшайся рабы Твоей, сестры нашей Анастасии, яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная ее согрешения и невольная, избави ее вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящым Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога Тя в Троице славимаго, верова, и Единицу в Троицу и Троицу в Единстве православно даже до последняго своего издыхания исповеда. Темже милостив той буди, и веру яже в Тя вместо дел вмени, и со святыми Твоими яко Щедр упокой: несть бо человека, иже поживет и не согрешит. Но Ты Един еси кроме всякаго греха, и правда Твоя правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь. 
Стало легче. Не знаю… может, потому что выговорился, а может, потому что были произнесены слова этой молитвы… за единственную женщину на этой земле, которой нужен был я и которая умерла, приняв удар, который должен был обрушиться на меня. Теперь я был не нужен никому и никто не был мне нужен. Кроме того, кто сделал это – его я достану рано или поздно…
– Что собираешься делать?
– Все то, что происходит, – неспроста, это идет откуда-то сверху. Что-то знает Харитон, помнишь его?
– Помню.
– В разговоре он дал мне понять, что находится под контролем. Но мне надо встретиться с ним и поговорить. Где-то, где не будет микрофонов и камер.
…
– Ты мне поможешь?
Клест тяжело вздохнул.
– Господь помогает… всем нам грешным. Пусть и незаслуженно.
…
– Хорошо. Сделаю…

В эту ночь я впервые нормально уснул… и спал как убитый.

Где-то на территории Халифата. Бывший Кыргызстан. 19 сентября 2037 года

– Ну, что? И где твой Пророк Иса? Помог он тебе? А?
…
– Не слышу!
Гр-р-р-р…
Только бульканье воды…

Он так ничего им и не сказал.
На следующий день бить его не стали. Вместо боевиков, которые зверели от ничегонеделания и безнаказанности, пришел проповедник. Худенький, щуплый, без одного глаза – глаз у него не выбило, он так и вырос без одного глаза. Еще один сын радиоактивной пустыни.
– Ас саламу алейкум… – сказал он.
– Ва алейкум салам…
Проповедник присел рядом.
– Как ты себя чувствуешь?
Он не ответил. Он был сильным человеком и знал, что надо возлюбить врага своего, как самого себя. Но что-то мешало ему это сделать. Может быть, мешали нищета и безысходное отчаяние, которое он видел в своих странствиях.
Люди искали в религии спасения от несправедливости, от воровства, от коррупции, от дикой нищеты и безысходности – а нашли нечто худшее, чем то, что было до этого. Остатки цивилизованности, как приливной волной, были сметены воинствующей дикостью, убивающей и разрушающей все, что не по нраву.
О, Господь, за что ты нас так тяжко караешь?
Его собственный путь к Богу был непростым. Долгое время он был неверующим, служил в армии. Потом началась война, и он воевал, как и многие. Он видел тех, кто здесь живет в автоматном прицеле. Были времена, когда было очень тяжело… они тогда все стали верить, потому что на войне неверующих нет. Потом ваххабитов погнали назад, они отступали страшно, так, как отступали в две тысячи первом, в Афганистане… фронт рухнул, тыла не было – и они бежали и бежали, оставляя раненых и убитых у дорог и просто в степи.
Тогда у них появились пленные. Сначала они просто убивали всех, кто попадал им в руки. Они навидались того, что творили эти звери на любой территории, куда им удавалось зайти, и пришли к мысли, что живыми их отпускать нельзя… чем меньше их останется в живых… тем лучше, потому что даже двенадцатилетний пацан верит, и они дали ему автомат, и он пошел – а если его отпустить, он останется жив, и даст потомство, и тоже научит его верить… это была религиозная война на уничтожение, и некому было это остановить… они убивали, потому что сами не хотели быть убитыми. Потом… убитых было столько… они шли через местности после химических атак – а впереди были местности, по которым наносились ядерные удары… и в какой-то момент они просто пресытились кровью и смертью и почувствовали, что хватит, и перестали убивать всех – потому что жажда мести была утолена сполна. Кого-то они стали брать в плен… среди тех, кто теперь попадался им на пути, большинство было просто забранные в исламскую армию под дулом автомата или одурманенные пропагандой в медресе. Если удавалось разобраться – они оставляли таких в живых…
Среди них были те, кто помнил русский язык, – они разговаривали с ними. Пленные бесхитростно рассказывали о творившемся в их стране безумии… о колхозах, которые с развалом СССР стали частными, прихватизировались родственниками очередного президента или главы района, и прихватизировалось не только имущество – но и люди. Особенностью среднеазиатской приватизации было то, что людей тоже приватизировали и они становились рабами… Сначала им просто не платили зарплату, потом начали строить частные тюрьмы и открыто указывать – продается хозяйство, триста человек – то есть уже не человек – триста рабов, это указывали так же обыденно, как в девятнадцатом веке торговали деревеньками помещики. О том, как бесстыдно грабили и издевались, как хватали людей посреди ночи, как быстро переквалифицировалась в охранку местное МВД и КГБ. О том, как устраивали охоты на людей для чиновников и заезжих богатеев, как придумали торговать женщинами с некоторыми исламскими странами – и по кишлакам ездили вооруженные отряды, хватая всех, кто приглянулся. О том, как ставили записывающие устройства в мечетях, а мулл заставляли стучать, о том, как местные «лекари» изгоняли джиннов из больных палками, как другие лекари до того изгоняли шайтана из женщин, что те беременели. И когда на их землю приходили люди и говорили, что они – за чистый ислам, когда по Интернету шейхи гневно обличали несправедливость… многие тогда поднимались. За справедливость, без которой выросло целое поколение.
Только справедливости они так и не нашли. Вместо нее были атаки на пулеметы до последнего шахида, а потом – газовые бомбежки…
Они закончили войну и дошли до гор, а дальше не пошли – и он ушел из армии, сам не зная почему – то ли понял, что закончил свою войну, то ли грызло что. Но бесхитростные эти рассказы – грызли душу, а разбомбленные дороги, забитые горелым транспортом, селения, забитые трупами – и правых, и виноватых – газ не щадит никого, – являлись по ночам.
Тогда он, чтобы не застрелиться однажды в приступе черного отчаяния и чтобы дожить отпущенное ему в ладу с самим собой, пришел в храм. И очень скоро он пришел к выводу, что должен искупить совершенное… или, по крайней мере, попробовать это сделать. А для этого он должен понести слово Божие туда, где его так давно забыли. И не только слово Божие – но и справедливость, которую там всегда ждали от русских – вместо ракет и бомб с нервно-паралитическим газом…
…
– Ты не хочешь говорить со мной?
…
– Тогда ответь на вопрос – зачем ты сбиваешь людей с пути Аллаха? Тебе заплатили?
…
– Мне всегда было интересно наблюдать за вашей религией. Ведь Пророк Иса – один из почитаемых Пророков и в истинной религии, единственной из достойных. Я читал ваши книги… читал Библию, читал Заветы – и Старый, и Новый. Но мне интересно – почему вы сами нарушаете то, что там написано. Мы читаем Коран и хадисы и делаем в точности так, как там написано. А вы что делаете? Скажите – разве Пророк Иса говорил, что ему надо поклоняться, строя храмы? Вы пьете харам на службе и говорите, что это его кровь, едите хлеб и говорите, что это его плоть. Зачем же вы так делаете, скажи мне?
…
– А зачем вы зимой вырезаете в реках полыньи и макаете туда крест, а потом прыгаете. Разве так написано в Библии?
…
– Почему вы идете путем ширка, скажи мне? И не настало ли время вам принять истинную религию, ту самую, в которой есть спасение, и идти с нами? Мы знаем, русские – достойные воины. Зачем ты лишаешь их спасения?
…
– Зачем ты лишаешь спасения несчастных пуштунов, которые пришли сюда после того, как вы бомбили их горы атомным оружием? У них и так ничего не осталось, кроме их веры, а вы и этого их лишаете. Разве это хорошо? Разве это угодно – что Аллаху, что Пророку Исе…
Нет. Надо ответить?
– Ты – правоверный?
– Да, я принадлежу к истинной вере.
– Тогда оглянись вокруг, – сказал он, – и скажи. Вот все то, что ты видишь. Дети, которые умирают от голода. Люди, которые разрывают одичавших собак, которые не могут даже прокормить себя. Радиация.
…
– Все это, по-твоему, угодно Богу? Он хотел бы, чтобы дети, его люди, верящие в него и нуждающиеся в заступничестве, так и жили?
Проповедник, который на самом деле относился к спецслужбам Халифата, не сразу нашелся что ответить.
– Лучше жить под небом, как жили наши предки, но жить праведно, чем жить в роскоши, но оказаться в огне. Разве ты не учишь тому же самому, разве твоя религия не учит тому же самому?
– Нет.
– А чему же ты учишь?
– Первая заповедь, которой я учу, – не убий…
Амир Асадулла, этнический пуштун и местный валий, вышел из своей комнаты и столкнулся нос к носу с местным алимом, который приехал, чтобы посмотреть на схваченного проповедника.
– Ну, что?
Алим, весь на нервах, отщипнул небольшой кусок темной, пластичной массы и сунул за нижнюю губу.
– Это идейный кяфир, очень опасный, – сказал он, – его надо пытать, чтобы выведать, кого он успел обратить, а потом убить как можно быстрее. Мы его заберем, прямо сейчас.
Амир покачал головой.
– Есть люди, которые заплатят за него деньги.
– Речь не о деньгах! – разозлился алим. – Этот человек сбивает людей с пути Аллаха, и, по-видимому, успешно! Это надо прекратить как можно скорее! Пока и меня, и вас не облили бензином и не подожгли те, кого он успел обратить!
– А из каких денег я буду платить закят, – разозлился амир, – откуда у меня деньги? Вам всегда было на это плевать, вам только плати закят, и все! А мне надо не только платить закят, но и содержать людей, и поддерживать тут порядок! Если хочешь – покупай у меня этого человека и делай с ним что хочешь! Я не понимаю, почему я должен отдавать этого человека тебе бесплатно, в то время как другие предлагают за него деньги? Или – я вычту сумму из закята, который я плачу тебе за этот год, договорились?
– В твоих словах нет ни капли веры в Аллаха…
– Зато у тебя ее больше чем достаточно! – усмехнулся амир. – Особенно как посмотришь на твою машину.
Нехороший разговор прервал один из боевиков личного джамаата, амира Асадуллы. Вид у него был откровенно встревоженный и даже испуганный.
– Эфенди, на улице люди!
– Какие еще люди? Гони их отсюда!
– Эфенди, там пришел весь кишлак, старейшины. И из соседних кишлаков люди пришли. Там очень много людей…
– Да проклянет их Аллах…
Когда амир Асадулла вышел из своего дома, который он отстроил совсем недавно, с двухэтажным подвалом, тюрьмой, его люди привычно окружили его, и он почувствовал себя увереннее. К его дому шла только одна дорога, и он приказал срубить все деревья, убрать все камни и валуны, а забор сделать из сетки-рабицы, через которую можно все видеть и стрелять. Люди не перешли этой черты, они стояли, напирая на сетку, а напротив них стояли люди с автоматами, в основном еще американскими, которые американцы оставили им, уходя из Афганистана. Американский автомат имеет скорострельность в полтора раза выше, чем русский, а современная пуля может пробить человека насквозь и убить стоящего за ним человека. И люди, которые пришли к нему, знали это, они знали и его жестокость – еще с Афганистана у него была кличка Мясник. Они не должны были сомневаться, что он прикажет открыть огонь. Как много лет назад он это сделал в Герате.
Но люди молча стояли, в своих теплых душегрейках из овчины, и смотрели на него. И амир почувствовал необъяснимый страх. Он не чувствовал страха, когда сражался на полях джихада, а теперь чувствовал его.
И даже боевики с автоматами теперь не успокаивали его.
– Что надо? – спросил он на пушту, подойдя к забору.
Сначала люди молчали. Потом вперед протиснулся старик.
– В религии нет принуждения, – сказал он, – так говорит священная Книга. Ты украл человека, которому мы дали приют как гостю. Зачем ты это сделал? Отпусти его, не множь грехи, за которые тебе придется ответить в час суда.
– Этот человек – кяфир. Он никакой не гость, он один из тех, кто разносит грязь и мерзость. Он грязен во всем.
– Ты один из нашего народа, Асадулла, и тебе как никому другому должно быть известно правило Пуштун-валай о гостеприимстве.
– Пуштун-валай есть бида’а, ссылаться на него – есть одно из проявлений куфара и джахилии. Для меня нет никакой религии, кроме религии Аллаха, и никакой книги, кроме Къ’урана.
– Пуштун-валай – это книга, по которой жили твой отец, и дед, и прадед, Асадулла. Может, ты и их назовешь джахилями?
Амир почувствовал, как соскальзывает на очень скользкую дорожку. Ведь большинство из его людей тоже были выходцами из пуштунских племен, и кто знает, как они отнесутся к тому, что он сейчас вслух начнет поносить своего отца, называя его джахилем? В афганцах уважение к старшим в крови, того же требует и религия Аллаха. А авторитет, или, как говорят афганцы, намус, трудно заслужить, а теряется он очень и очень легко.
Аллаху Акбар. 
– И мой дед, и мой отец, и мой прадед мертвы, – выкрутился амир, – для них сейчас есть суд Аллаха, выше которого нет, ведь Он – знающий. Кто я такой, чтобы судить их или выносить суждение?
– Ты прав, Асадулла. Но раз ты не судишь своих родственников, почему же ты берешься судить других людей? Разве ты сидел у ученых? Разве у тебя есть степень в фикхе? Почему ты не боишься совершить несправедливость?
Амир почувствовал гнев.
– Моя ученая степень – вот она, – он повел правым плечом, показывая на искалеченную руку, – и это лучшая из степеней, угодная Аллаху.
– Ты прав, Асадулла, – старик в свою очередь показал на свою искалеченную, хромую ногу, – но и я сражался ради религии Аллаха. Но я не нарушаю ни законов своего народа, ни законов Книги. Если тот человек, которого ты схватил, в чем-то виноват, отведи его к шариатскому судье, и пусть он судит его. Пусть заодно он спросит и с тебя, в каком хадисе сказано, что моджахед может сожительствовать с маленькими мальчиками.
Амир выхватил пистолет.
– Ты никакой не моджахед, ты кяфир, который слушал грязные куфарские проповеди! Уходи сейчас же и уводи своих людей, пока я не приказал зачистить поселение! Клянусь Аллахом, я поклялся истреблять куфар везде, где его встречу, и…
Амира с силой толкнуло назад, и он мешком упал под ноги бойцов – уже мертвый…

Оперативная группа – всего десять человек, две усиленные снайперские команды – высадились с конвертоплана типа «Пустельга» этой ночью, когда получили сигнал. Шарк был недоволен тем, что во время боевых действий приходится отрывать подготовленную группу, пусть даже в десять человек, но с Ташкентом спорить не стал и группу отправил. В конце концов, проповедники были хорошими информаторами, и большая часть информации о том, что происходит на беззаконных землях. А за добро следует платить добром…
За зло – справедливостью.
Снайперские команды относились к спецназу созданной частной армии и входили в состав разведбатальона, подчиненного лично Шарку. Разведбатальон имел довольно необычную оргштатную структуру, принятую в Легионе и в некоторых второстепенных армиях до начала Третьей мировой войны – например, в украинской. В морской пехоте США – огневая группа состоит из четырех бойцов, снайперско-разведывательная группа – из шести, в британской армии – патруль 22SAS состоит из четырех человек. У Шарка группа состояла из пяти человек, разведотделение – из трех групп, соответственно – пятнадцать бойцов, разведрота – четыре отделения – соответственно шестьдесят бойцов, плюс группа управления из пяти бойцов и группа разведки и связи, имеющая разведывательные и ретрансляционные беспилотники ротного звена, – итого семьдесят. Четыре роты составляли разведбатальон. Группы действовали самостоятельно либо придавались более крупным подразделениям и шли впереди них, проводя разведку и самостоятельно уничтожая мелкие цели в интересах беспрепятственного продвижения. У каждого бойца такой группы был целеуказатель и спутниковый телефон – и каждый должен был уметь при необходимости наводить огонь высокоточных средств поражения.
В данном случае снайперы обеих групп были вооружены полуавтоматическими винтовками калибра 338 LM чешского производства, современными, с баллистическими вычислителями, позволяющими вести беглый и точный огонь. Снайперы в группах маневра были вооружены винтовками этой же фирмы – но под русский патрон 30 mosin – отличная замена СВД. Еще в группе было два пулемета под кейсовый патрон и по пятнадцать лент к каждому – достаточно, чтобы выдержать атаку исламского батальона…
Две группы высадились около того места, которое, по данным разведки, было последним местом проповеди человека, которого надо было вытащить, и проделали короткий марш по горам. Найдя укрытие, они сделали гнездо и запустили беспилотник для того, чтобы определить, что произошло и где находится священник. Сначала они думали, что он находится в кишлаке, но потом, увидев людей, направляющихся к особняку на взгорье, поняли, что это не так…
Четыре снайпера – более чем достаточно при любом раскладе – заняли позиции. Один из пулеметчиков прикрыл дорогу, второй – пошел вместе с маневренной группой, готовый поддержать их огнем. Адаптивный камуфляж при медленном перемещении скрывал их почти полностью и делал возможным подобраться очень и очень близко…
– Копье один – один, всем доложить.
– Копье два – один. Четыреста метров, медленно приближаемся. Наблюдаю группу около двухсот человек. В задних рядах люди с оружием.
– Копье два – один, уточните по оружию.
– Старые автоматы типа «АК». Один «РПГ», больше ничего не вижу. Заряжен противопехотной.
– Вас понял, продолжайте…
– Копье два – один, что видишь?
– На крыше основного здания установлен крупнокалиберный пулемет. Пять-шесть человек, еще один пулемет и снайперская винтовка.
– Копье два – один, вопрос – куда смотрят.
– На толпу.
– Копье два – два, держу машины.
– Копье два – два, численность?
– Примерно двадцать, два по десять.
– Понял. Что с птицы?
– Месье адъютант, птица показывает до тридцати вооруженных объектов, две автомашины с пулеметами, крупнокалиберный и ротный пулеметы на крыше. Автомашины с пулеметами с тыла здания, с вашей позиции их не достать.
– Тебя понял. Можешь вырубить пулеметчиков на машинах?
– Попробую, месье адъютант.
– Будь готов это сделать. Но только по команде.
– Есть, месье адъютант.
Беспилотник, которым была вооружена поисковая группа, был небольшим, но нес на себе одну небольшую гранату без внешнего управления. Эта граната могла быть осколочной (летальной), светошумовой или электромагнитной, чтобы вырубить двигатели машин. Ударные возможности у БПЛА были небольшие, но они были.
Тем временем у забора шел разговор, и, судя по всему, день переставал быть томным.
– Копье один – один, всем позывным. Начинаем работать. Мои цели – лидер и охрана. Копье два – один, работаешь по верхнему уровню. Копье один – два и два – два, бородатые у дома, справа и слева. При выдвижении вооруженных машин – работаете по ним. Работаем по моему выстрелу, лазеры включаем. Крысам – на месте, не высовываться. Готовность подтвердить тоном…
Под тоновые щелчки старший из снайперов, адъютант Иностранного легиона Дариус Лафар снял винтовку с предохранителя – он всегда это делал в последний момент, как его научили в снайперской школе Легиона на Корсике. Винтовка была знакомой, пристрелянной – хотя в Легионе они использовали либо британскую «AI», либо германскую, очень качественную полуавтоматическую винтовку этого калибра от Альберт Армс. Чешская немного не дотягивала до нее качеством исполнения, но именно что немного, а германских качественных винтовок сейчас и не найти вовсе…
Он замер, пытаясь даже не дышать, но круг вероятного попадания, вычисленный компьютером, упорно задевал верхнюю часть головного убора какого-то старика. Немного, но задевал. Что там? Просто высоко намотанная ткань или черепная коробка? Еще не хватало, чтобы он подстрелил местного старейшину, тут все одним миром мазаны, но делать этого не следует…
Черт…
– Один – один, на связь!
Вызов на связь был как удар грома для него, уже готовившегося к выстрелу. Твою мать, вот именно поэтому нужен второй номер. При нормальных условиях снайпер вообще отключен от радиосвязи, второй номер передаст что нужно и когда нужно. Снайпера же отвлекать нельзя ни при каких обстоятельствах.
Он с трудом подавил гнев.
– Птица, что там?
– Я прослушиваю их разговор. Сейчас начнется стрельба.
– Тебя понял. Теперь заткнись и сообщай о продвижении машин.
– Понял.
– Один – один, всем – готовность. Лазеры.
В конце концов, если начнется беспорядочная стрельба, пострадает и этот старик, и с ним еще многие…
Огонь!
Он дожал спуск, винтовка отдала в плечо, изображение – на мгновение, почти невидимое человеческому глазу дернулось, но именно что на мгновение. Главный пропал с радаров… точнее – из прицела.
Заговорили все четыре винтовки.
Он перенес прицел вправо и выстрелил в ближайшего к амиру боевика. Перенес прицел еще раз и снова выстрелил. С полуавтоматической винтовкой, даже при меньшей кучности, работать было удобнее, потому что после выстрела не надо передергивать затвор, меняя прикладку и «теряя картинку». За попадания он не волновался – триста тридцать восьмой сделает свое дело…
– Пулемет, из здания, справа!
Самое хреновое – пулемет за твердым (hard) укрытием. Он наделает дел…
– Два – один, вместе!
Они прицелились по окну, не зная, какова толщина стены, из чего она сложена, есть ли там валуны, или железобетон, или еще что… триста тридцать восьмой, конечно, творит чудеса на расстоянии – но он не волшебный и не сравнится с тем же шестидесятым русским, из которого им давали прикурить в Мали. После восьмого выстрела точка заткнулась.
– Цель справа подавлена.
– Началось движение машин!
– Справа? Или слева?
– Справа!
– Кто-то – держите крышу! Внимание направо, сосредоточенный огонь!

– Зуд! Зуд!
Боевики бодрствующей смены, хоть и были афганцами, но общались между собой на некоем недавно сформировавшемся лингва-франка Средней Азии – нечто среднее между пушту, урду, таджикским и узбекским языком – некий общий язык афгано-пакистанского объединения, взявший что-то из языков всех основных групп, населяющих его. Слово «Зуд!», «быстро», было таджикским, оно им понравилось – и они употребляли именно его.
Услышав выстрелы, они выскочили из дома, но не вперед, под пули, а назад. Там стояла часть от имеющихся у них машин… конечно, машина – это большая роскошь, да и бензин трудно достать, но если хочешь водить караваны из Китая, машина у тебя должна быть. Это были вооруженные машины – китайские пикапы «Шацман», в кузовах каждого из которых была самодельная бронезащита, уже классическая у исламских экстремистов, со щитом из трубы большого диаметра, из которой вырезана автогеном примерно треть, и там на самодельных кронштейнах стояли китайские крупнокалиберные пулеметы. Пулеметы были старыми добрыми «Браунингами М2» китайского производства, и под русский патрон 12,7 они производились вот уже сто сорок лет, были тяжелыми и до предела устаревшими, но у них не было приклада, и потому они как нельзя лучше подходили для установки в тесную «трубозащиту». Они стоили недорого и давали в среднем одну осечку на два короба – то есть одну осечку на сто патронов. Но по нынешним временам это нормально…
Одна такая машина могла запросто рассеять и вдвое большую толпу – потому что 12,7 с близкого расстояния мог убить сразу несколько человек, стоящих друг за другом…
Этот джамаат специализировался на проводке караванов и потому знал, как действовать при нападении, его моджахеды умели укрываться за машиной, вести огонь, используя медленно передвигающуюся машину как щит, подавлять огневые точки, вести сосредоточенный огонь и переносить его с цели на цель по команде. Машины тронулись одна за другой, за ней цепочкой выстроились готовые к бою моджахеды…
– Аллаху Акбар!
Боевик развернул пулемет и дал длинную очередь на поражение. Машина медленно двигалась, а прорезь в щите для установки пулемета была единственным сектором обзора для пулеметчика: обычно эта машина использовалась для ведения огня на подавление, а пулеметчика корректировал наводчик по рации. Здесь он ничего не видел и дал очередь наугад.
Пулемет привычно залязгал… звук движущихся частей был даже громче, чем звук выстрелов, потому что звук выстрелов частично отражал щит. Полетели под ноги гильзы… в следующий момент на щите, который выдерживал пулеметный обстрел, появились несколько дырок, и пулеметчик вдруг почувствовал, что его не держат ноги.
Снайперы с винтовками под американский, более точный, патрон открыли огонь по боевикам, сгрудившимся с правой стороны машин. В этот же момент оставшиеся в живых разъяренные митингующие прорвали забор и пошли в атаку, уничтожать тех, кто только что убил их родственников и близких людей…

Проповедник остался в живых.
У него был пистолет, но он сопротивлялся, когда бородатая, озверелая, визжащая от ненависти толпа ворвалась в комнату, в которой он жил. Люди набросились на него и поволокли на улицу, осыпая бранью и ударами…
Его могли бы убить прямо здесь, но тут кто-то закричал: «Стойте! Стойте! Надо шариатский суд! Надо шариатский суд!» И все начали искать старейшин, потому что в понимании этого племени шариатский суд – это суд, осуществляемый старейшинами племени. Но старейшин не было, потому что все они стояли в передних рядах, как и подобает старейшинам и предводителям своего народа, и первым же попали под пулеметный огонь.
И что делать с попавшим в плен проповедником ислама, который явно был виновен в глазах толпы, никто не знал.
Освободили и христианского проповедника, которого знали как отца Михаила. Тот сошел с крыльца, смотря на картину бойни.
– Смотрите! – закричал кто-то.
Несколько человек в невиданном здесь адаптивном камуфляже – «хамелеоне» – осторожно приближались, держа толпу на прицеле автоматов и пулеметов…

– Надо привязать его к хвосту лошади и стегнуть хорошенько! Так делали наши предки!
– Ха, у тебя есть лошадь? Дашь свою?
– А что тогда делать?
– У меня есть немного керосина. Надо облить этого негодяя керосином и поджечь.
– Тебе не жалко керосина?
– Для такого дела – не жалко.
Спецназовцы стояли чуть поодаль и не вмешивались. Снайперы обеспечивали периметр.
– Люди… – сказал отец Михаил, – что положено за убийство?
– Смерть! – загудели люди.
– Да, смерть. Но кого убил этот человек? Скажите, кого он убил?
Толпа молчала.
– Он нес бесчестие! – крикнул кто-то.
– Да, но вы отвергли его! Раз он никого не убил – отпустите его, и пусть он уходит.
Толпа молчала.
– Разве вы хотите быть такими, как эти? Разве я не учил вас: не убий?
– Да, но мы должны вести войну!
– Не убий – не значит не защити…

Избитому ваххабитскому проповеднику набрали рюкзак, дали сухое мясо, воду, одежду вместо рваной, нож. Отец Михаил отдал ему рюкзак, сказал:
– …Помни рассказ про мальчика, искренне верившего в Аллаха и султана. Султан не смог убить его, сколько бы людей он ни посылал. Люди сказали тебе слово. Не приходи сюда больше. А если ты вернешься с такими же бандитами, как те, что лежат здесь, – то и их постигнет воля Аллаха, как постигла она вас…
– Ты говоришь про Аллаха, не веря в него.
– Я знаю твою религию и знаю свою. Ни в одной из них нет ничего из того, что вы здесь творили. Люди сказали свое слово – они не хотят вас больше здесь видеть. Уходи отсюда и не возвращайся.

– У нас приказ забрать вас…
Отец Михаил отрицательно покачал головой.
– Эти люди нуждаются в помощи. И больше в духовной, чем в военной. Они не знают о том, что можно и нужно защищаться от этой мерзости. Они потеряли своих племенных вождей и не могут потерять еще и меня. Я не могу их оставить.
Отставной адъютант Легиона молча показал рукой – общий сбор. Переговорив с кем-то по спутниковому, он вернулся к отцу Михаилу и ждущим решения людям.
– Если вы так хотите, воля ваша, – сказал он, – мы дадим вам оружие.

На следующую ночь армейский транспортник, идущий на высоте двенадцать тысяч, сбросил на сигнал маяка несколько контейнеров с автоматами, снайперскими винтовками, гранатометами, боеприпасами, армейскими пайками, снаряжением и всем прочим, необходимым для партизанского отряда в горах. Война продолжалась…

Москва, Россия. 21 сентября 2037 года

Приют в Москве я нашел в одном из старых районов, сняв в старом доме квартиру на несколько дней.
Это была квартира на втором этаже, хорошо, что с лифтом, и с другой стороны можно было выпрыгнуть на крышу продуктового супермаркета… если это, конечно, поможет. Все внутренние стены были снесены и заменены высокими, по грудь, перегородками. Две комнаты были превращены в одну, от широченной кровати отчетливо пахло спермой. Не спалось…
Сейчас я, освободив от мебели некую территорию и сдвинув в сторону кровать, занимался самоподготовкой – это так называлось в армии. Отрабатывал различные варианты выхватывания оружия и ухода от огня. Раз за разом. Лазерный прицел, автоматически включающийся при касании спуска, помогал мне видеть точку попадания.
Раз-два-три. Раз-два-три. Правая рука – левая. Правая – левая. Отдельно я уделил внимание левой – тот, кто охотится за мной, наверное, знает, что я правша. Пусть это для него будет сюрпризом.
Левая – правая. Левая – правая…
За окном гудела какая-то гоп-компания. Раздавались выкрики «Аллах Акбар!» и громкая музыка…
Долбило по мозгам…

Аллах велик! Вот то, что важно, повторяй за мной, мой друг. 
Ты сомневаешься?.. напрасно… 
Послушай, – доказательство – твоего сердца стук 
Проще отрицать, конечно, я не спорю, 
Только пустоту имея за своей спиною, 
Верить в купидонов, идолов и в заклинания, 
Пренебрегать Писанием, 
Восхвалять гадания 
Аплодисментами встречая гороскопы на неделю, 
Радоваться пятнице, лишь потому, что это день похмелья, 
А не благодарения Всевышнего Аллаха за все земные блага .

Левая – правая. Левая – правая…
Мое имя – Нариман, моя религия – ислам… 
Нариман – резануло по нервам. Нарынский каскад… горящие горы и укрепленный район… чтоб их всех.
Левая – правая. Левая – правая…
Вопрос даже не в том, что всех моих друзей убили мусульмане. Вопрос в том, что везде, куда они приходят, они приносят с собой ад. Не помню, кто сказал: а когда они приходят куда-то, они превращают это место в помойку, и говорят, что это – райский сад. А потом они убивают тех, кто с ними не согласен.
Рев глушителя машины… эти не хотят покупать электромобили – покупают старые бензиновые и гоняют на них. Аллах – всю нефть предназначил мусульманам.
Женский отчаянный крик.
Я набросил на плечи ветровку, поверх – однолямочный рюкзак со всем имуществом – все свое ношу с собой. Вставил в пистолет обойму – удлиненную, на двадцать патронов. Навернул глушитель. Осторожно отодвинул в сторону фрамугу и полез на крышу супермаркета.
Ветрено… дождь, наверное, будет.
Осторожно подобрался к краю крыши, выглянул… зверье. Обычные щенки – наглые, невоспитанные, смертельно опасные, но только в стае. Конечно, никто из них не служил в армии, и потому никто не знал, что надо выставлять наблюдателей, чтобы контролировать обстановку вокруг. Может быть, на дороге и стоит кто-то – предупредить на случай появления полиции. С моего направления опасности они не ждут.
Человек двадцать.
В лучах фар стоящих полукругом машин разыгрывается действо, интересное всем собравшимся. Думаю, эти две девицы, согласившиеся проехаться с симпатичным (а на Кавказе много очень красивых людей, и мужчин, и женщин) кавказцем, не думали о том, что станут объектом развлечения для двадцати его соплеменников.
– Танцуй, билять! – крикнул кто-то на русском.
Почему так? Вопрос, конечно, интересный. Но не для меня. Я не задаю таких вопросов. Единственный вопрос, который меня всегда интересует: как? 
Фары тяжелого внедорожника, светящие ярче всех и прямо в мою сторону, погасли с резким хлопком, одна за другой. Через пару секунд с такими же хлопками погасли фары большого седана «БМВ», выпуска где-то пятнадцатилетней давности.
Кто-то вскрикнул… видимо, осколок стекла впился.
– Э… чо это?
Я включил лазерный прицел. Тип, только что раздевавший в лучах фар девицу на потеху другим, – уставился на зеленую точку, бегущую по его ноге, к колену.
– Икрам, брат… – громко позвал он.
Разлетелись фары стоящей рядом «Хонды», а следом с гулким хлопком лопнуло колесо.
Семь. Еще тринадцать. 
– Аллаху Акбар!
Один из боевиков показался из машины с ружьем. Через секунду он дико закричал – ружье вылетело у него из рук, с искалеченной пулей ствольной коробкой. Наверное, ударом большой палец сломало…
Аллах над нами, земля под нами, ножи в кармане, вперед, мусульмане! 
Второй, поумнее, бросился к машине – пуля разорвала покрышку, пролетев у самой ноги. Машина накренилась, еще одна пуля гулко ударила по капоту. Звук – как от удара молотком по листу стали.
Ну… еще надо или догадаетесь? Кто не спрятался – я не виноват… 
– Бежим! – по-русски крикнул кто-то.
Еще две пули ударили в асфальт, и зверье (человек тот, кто умеет себя вести как человек) бросилось бежать…
Вот… мир хоть немного, но возвращается на круги своя. Не спрашивай – почему. Спрашивай – как…
Я сменил магазин – это надо делать первым делом, даже если израсходовал меньше половины. Перепрыгнул невысокий парапет, приземлился на ступеньки… но устоял. Несмотря на возраст, все еще что-то могу.

Одна из девиц, как оказалось, жила совсем недалеко, на съемной квартире. Вторая, как я понял, в общаге. Обе учились в Щукинском училище. Это, если вы не знаете, альма-матер отечественной культуры. Одна из…
У меня были свои проблемы. Машина с разбитыми фарами – любой дорожный полицейский остановит, без документов, и у меня – пистолет на кармане. И вишенка на тортике – бензиновая. Совершенно отвык ездить на бензиновых. В Англии у меня была «Тесла», электрическая, а тут я либо ездил общественным транспортом, либо летал, либо меня возили…
Ладно, кое-как разобрался. Вспомнил о том, что такое коробка передач, положил на панель приборов коммуникатор, переведенный в режим навигатора, и поехал второстепенными улицами. Наверняка эти щенки уже звонят родителям и рассказывают о произошедшем, но думаю, пара часов у меня есть… дело ночью происходит, пока сообщат кому надо, пока позвонят друзьям в полицию, пока задействуют систему поиска… с учетом того, что телефон у меня необычный, британский, а в нем глушилка – просто так найти не получится. Потом я просто брошу машину.
Если же боевики общины найдут меня раньше – то тем хуже для них.
Пошел дождь, застучал по стеклам машины. Теперь – точно не найдут…
– Дальше куда ехать…
– Здесь останови…
Я остановился… она отстегнула ремень безопасности… полезла ко мне.
– Отвали.
…
– Сказал, отвали!
Черт бы… черт бы все побрал… этого только не хватало. 
Застегнул ширинку. Включил свет.
– Тебя как зовут?
На вид лет двадцать… одета как потаскушка. Но вряд ли. По крайней мере не втянувшаяся. На руке видно – вены чистые, не употребляет. Не наркоманка. Большинство из тех, кто торгует собой на улицах и дискотеках, ищет деньги на дозу. Это дно.
– Тебя как зовут, спрашиваю?
– Тебе не все равно? – вдруг огрызнулась она.
– Нет.
– Настя…
Я не нашелся что ответить… а что тут отвечать?
– С этими зачем пошла?
…
– Думаешь, круто?
– Да ничего я не думаю!
Она схватилась за ручку двери, я придержал.
– Подожди.
– Чего тебе? Хочешь…
– У меня была…
Сам задумался… а как назвать? Жена? Наверное. Перед Богом – жена. А перед людьми… а мне плевать на мнение людей. Было плевать – а сейчас тем более.
– …жена. Ее так же, как тебя, звали.
…
– Ее убили – из-за меня. Убили… неважно, убили, в общем. Я мог бы пройти мимо и оставить вас наедине с двадцатью вашими кавалерами. Но я впрягся в терки со всей общиной. И сделал это не для того, чтобы завтра ты пошла опять шляться и сосать у мужиков в машинах. Поняла?
…
– Поняла, спрашиваю?
Вместо ответа она зарыдала… безнадежно и зло.
Я молча ждал. Мог бы закурить, да не курю.
– Хорошо вам… – зло сказала она, – а мне… как. Ни на одну работу не устроишься… если не нагнешься. Квартиру снимать – то же самое. Экзамен сдать…
Дальше она говорить не смогла…
Я открыл дверь и сплюнул. Закрыл снова.
– Поехали… – сказал я то ли ей, то ли самому себе.

Москва, Россия. Данилов ставропигиальный монастырь. Здание управления делами Московской патриархии. 22 сентября 2037 года

Клест ждал меня на МКАДе. Рядом с микроавтобусом с тонированными в черноту стеклами стоял небольшой «Форд».
– Слава «Богу»… – привычно сказал он, увидев меня. Клест был одет «по полной форме», то есть в рясу и клобук. Мы обнялись.
– Будет?
– Да, он приедет в патриархию. Прослушки там точно нет.
– Вопрос?
Клест цинично усмехнулся.
– Чудесное снижение налога на прибыль. Пойдет?
– Более чем.
– Это твоя?
– Машина? Нет. Подожди…
Я вывел за руку из машины Настю. В блеклом свете раннего утра и без боевой раскраски она казалась совсем юной.
– Ее возьмем с собой. О’кей?
Клест пожал плечами.
– Ну… в ту машину если.

– Кто она?
Мы ехали в центр Москвы. Я неспешно переодевался.
– Соседка, можно сказать. Зовут Настя. Ночью от зверья спас.
Клест молча ждал продолжения.
– Я тебя много о чем просил? Не за последнее время, но вообще?
– Не особо.
– Попрошу сейчас. Ты – священник. Спасаешь души. Так и спаси ее.
– От самой себя?
– И это тоже, Клест. Кто научил нас быть такими, как мы есть сейчас? Помнишь?
– Меня… казарма, наверное.
– Меня, в общем, тоже. А теперь скажи – кем бы мы были, если бы попали не в казарму, а в зону…
…
– Москва – ты знаешь, что это такое. Пощады здесь нет. Зверья полно. Но есть же… наверное, что-то такое… я не знаю, б… как это сказать – есть тут кто-то, кто может спасти человека, или уже, никого, б… нет.
– Не сквернословь.
– Ты меня понял.
Клест задумался.
– В монастырь она явно не собирается, так?
…
– Ладно. Ты сказал, я услышал. Есть у нас… программы. Работу подберем. Жилье если надо – организуем. Не пропадет, в общем.
– … Спасибо.
– Не меня, – строго сказал Клест, – Бога благодари. У каждого есть свой путь. Мой знаешь – какой был?
…
– Как-то раз… чуть большой грех не совершил. Последний. Сам понимаешь. Сижу, пистолет в руке, и думаю – ну? Все в моих руках. Вот сейчас нажму – и… Ради смеха сам себе задумал, вот если Бог есть – пусть он что-то сделает…
– И…
– Сделал.
– Что? – спросил я.
– В дверь позвонили, – сказал Клест, – этажом ошиблись. Вот так вот. Это – мой путь. А каков твой… знает только Господь. Может, и этот…

Микроавтобус с тонированными стеклами въехал на территорию монастыря. Припарковался в ряду дорогих внедорожников и лимузинов служащих патриархии. По виду – дело чудесного избавления от налога на прибыль – процветало.
Нет, я вовсе не осуждаю. Я и сам такой – пытаюсь творить добро методами зла. Церковь – организация, как и любая другая. И должна зарабатывать.
Прошли внутрь. Двухэтажное, довольно современной архитектуры здание. Похоже на школу или детский сад. Над входом – позолоченная статуя Христа. Стекла – тонированные, возможно, и с защитой от подслушивания. Даже наверняка.
Кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево. 

Харитон появился через полчаса. Аккуратно припарковал свой внедорожник.
Мы наблюдали за улицей через скрытую видеокамеру. Другая система отслеживала воздушное пространство над монастырем.
– Ведут, – подтвердил отец Андрей. Худой, кажущийся еще более высоким в рясе, с бороденкой и в разночинских очках, он колдовал над несколькими компьютерами, на которые стекалась информация с многочисленных систем наблюдения в монастыре и его окрестностях. Похоже, что Русская православная церковь отлично подготовилась к возможным неприятностям в городе, где число мусульман приближается к половине всего населения.
– Как? – спросил Клест.
– Плотно. – Отец Андрей переключился на изображение с камер дорожного движения – вот эта «Волга». И беспилотник есть. Сейчас он прямо над нами.
Серьезно.
– Заглушить?
– Нежелательно бы, – сказал я.
– А почему нет, – сказал Клест, – здесь всегда беспилотники глушат.
– Я могу создать помехи на линии связи, – сказал отец Андрей – если это не вразумит их, тогда заглушу полностью. Над божьей обителью беспилотникам летать нельзя.
Интересный инструмент вразумления. Интересные доводы.
Я пожал плечами. Клест кивнул.
– Давай…

Харитона, как тут и было положено, встретил монах. Прикрепил на лацкан пиджака значок, опознающий его обладателя для системы безопасности как «своего». У меня тоже был такой – в виде миниатюрной иконки.
Из кабинета отца Андрея мы наблюдали, как Харитон шел за монахом в кабинет, в котором принимали гостей из крупного бизнеса, возжелавших чудесным образом освободиться от НДС или налога на прибыль. Обычное дело, ничего нового, как мне сказал Клест, у них тут мусульман-бизнесменов больше, чем христиан, потому что ДУМ – Духовное управление мусульман – так и не объединилось и, соответственно, не получило льгот по налогам. Вот такие вот… церковные таинства середины двадцать первого века.
Микрофон доносил до нас голоса.
– Я пошел.
– С Богом.

Увидев меня, Харитон не удивился. Только кивнул – и продолжил беседу о чудесном избавлении от налога на прибыль с молодым священником, на экране компьютера которого было постоянно открытое окно ФИНАМа с текущими котировками.
Я наблюдал за Харитоном… Батей, как мы его все называли. Что он знает? Чем он может мне помочь? Не скурвился ли он? Скурвившихся, к сожалению, достаточно, потому что жизнь такова. Чего говорить – мой главный враг в Зоне – это мой бывший сослуживец, принявший радикальный ислам и расстрелявший в спину почти всю свою группу. Чему еще удивляться – после такого…
Наконец, интересующийся текущими биржевыми котировками отец кивнул нам, встал и удалился через другую дверь, через ту же самую, через которую вошел я.
Я ради интереса достал телефон, подключил. Сигнала нет, совсем. Работает система подавления.
– Здравствуй, Харитон… – сказал я.
– Здравствуй.
– Знаешь, что хвост за тобой?
– Знаю.
– Кто?
Он молча показал пальцем наверх – хотя… ошибся адресом. Здесь, наверху, не было никого, кроме Бога.
– За что?
– Долго рассказывать.
– А я никуда не тороплюсь…

– Короче, давно все это началось.
– Когда именно?
– В двадцать третьем. Ливан помнишь?
– Ливан?
– Он самый.
Помню ли я это? Стараюсь забыть… да не могу. То дело… вывело меня в люди. И одновременно с этим оно преследует меня до сих пор. 
– Степко.
– Имен называть не надо.
– Как скажешь… Батя.
– Ты тогда не все знал.
– Что именно я не знал?
– Короче… эта б… малолетняя… она там по доброй воле была, понял? Ее никто не похищал. Она сама полезла к хоббитам. Старший попросил помочь.
– Старший – это…
– Имен не надо.
– Понял.
Я пытался правильно сформулировать следующий вопрос… его надо было сформулировать так, чтобы показать – я знаю больше, чем это есть на самом деле. Я отчетливо понимал, что вторгаюсь в интересы высших сфер… тех, кто всегда был моими заказчиками. Существует иерархия… невидимая иерархия, и заключается она в том, что они платят, а я делаю и не задаю лишних вопросов… и так всегда, пока они платят… и не платят – тоже. В Англии я имел сомнительное удовольствие познакомиться с высшим светом, с теми, которые велят. В числе прочего у них особенное отношение к жизни: они рождаются с уверенностью, что все и всегда им вокруг должны. Могу припомнить скандал вокруг одного из принцев… он взял кредит у человека, который надеялся быть принятым в высшем свете… но что-то пошло не так, а принц, когда ему намекнули на необходимость кредит возвращать, устроил публичный скандал.
Отвлекаюсь. Англию лучше забыть навсегда. Вряд ли я смогу теперь там жить. Эта страна была мне чужой всегда, а сейчас стала еще и враждебной.
– Какие дела имел Степко с Ближним Востоком?
– Я же просил – без имен.
– Хорошо.
– Дела… да много всяких дел.
…
– Ты понимаешь, я знаю далеко не все, о чем-то слышал или могу предполагать.
Я кивнул.
– Короче, похоже, это все началось лет двадцать назад. Тогда цены на нефть упали, нас со всех сторон прессовали, и надо было что-то делать. Одновременно все были недовольны Америкой… все без исключения. Ты должен уже помнить, что тогда творилось… ты только начинал служить.
– Помню.
– Короче, видимо, было принято решение создать некий центр… Центр… не знаю даже, как назвать… это одновременно был и центр финансирования, и центр неких торговых сделок, и центр силовых решений. Ты ведь знаком с исламской финансовой системой.
– В общем, знаком.
– Нужно было финансирование реиндустриализации. Часть брали из Китая, часть – от них. На Востоке были силы, которые видели развитие Востока… несколько по-другому. Не на том пути, по которому он в итоге пошел. Они видели свои страны как некое подобие России, только вместо доминирующего православия – доминирующий ислам. Спокойная религия, основанная на опыте ислама в России… религия, играющая большую роль в жизни, но все же не подменяющая право и государство. В то время очень много делегаций приезжали в Чечню, их интересовал чеченский опыт – сильный ислам, но при этом абсолютно светская политическая система и нормальная, западного типа экономика. Согласись – мир ислама имеет свои сильные и слабые стороны. Мало кому хочется лечиться чтением первой суры Корана, мало кто согласен на государство, где доминирует религия, подобно Саудовской Аравии или Ирану. В конце концов, муслы – тоже люди. Те же афганцы воюют за ислам, но водку только так хлещут, и ты это сам знаешь.
Я кивнул.
– И один из тех, кто получал финансирование оттуда, был…
– Верно. У него интересная судьба… он был арабистом, свободно владел арабским. В каком-то смысле он был преемником Виктора Бута. Он больше проводил время на Ближнем Востоке, чем в России, ему мы обязаны многими крупными оружейными сделками. Французы даже пытались его убить за то, что он постоянно переходил им дорогу. Его дочь также выросла в основном на Ближнем Востоке.
– Дай-ка догадаюсь. И стала мусульманкой, верно?
– Не совсем так.
– Дай еще раз догадаюсь. Основная оперативная база – это не Дубай, не Абу-Даби. Это – Бейрут, верно?
Харитон пожал плечами.
– Интересный город. Я, кстати, знаком кое с кем из Бейрута, они в Лондоне проживают. Город, где все напропалую бухали, трахались, прожигали жизнь и финансировали джихад.
Харитон снова пожал плечами – мол, если знаешь, что спрашиваешь?
– Знаешь, в чем они были неправы?
???
– В том, что, если танцевать перед чумной процессией, заразишься сам. Ислам – это не та система, которая позволяет управлять собой. Это одно из немногого настоящего, что еще осталось в мире. В исламе ты или с ними, или против них.
– На тот момент нужны были союзники. Любые. Денег не было совсем, нам отрезали финансирование…
– Ясно. И?
– Сотрудничество пошло. Шейхи заказывали у нас железные дороги, аэропорты, метро… да много чего заказывали. Покупали пшеницу. Покупали сухое молоко. Ты знаешь, что на Востоке глоток молока – лакомство.
– А дальше?
– А дальше сам знаешь. Когда шатали США, никто не думал, что е…тся. А оно – е…нулось. И мы поняли, что ни у кого нет плана, как жить дальше. Все было построено на необходимости противостоять Америке. Как только Америки не стало – все перегрызлись друг с другом.
Да уж. Веселые времена. Я их помню.
– После того как выдали Израиль и гробанулись Штаты, мы стали единственным врагом. И что хуже того – среди нас были… всякие. Часть из тех, кто долгое время прожил на Востоке, сам стал большим христианином, чем папа римский… то есть мусульманином. А у Степко доча вышла из-под контроля.
Харитон тяжело вздохнул.
– Единственная.
Ясно.
– Насколько сильно?
– Ну… как обычно выходят. Бухло… мужики… разница только в том, что это был Бейрут.
Да уж… Бейрут.
Я, кстати, представляю, кем могла вырасти Марина Степко в Бейруте. Сочетание набожности и некоего идеализма ислама и совершенной отмороженности, загула, дикого секса, анаши, дорогих машин и безумных загулов в казино. В то время был популярен «джихад-туризм». Это когда богатый мусульманин, чтобы обеспечить себе спасение в загробной жизни, выезжал на джихад как на сафари, с эскортом. Там его со всеми предосторожностями подводили к блок-посту кяфиров, он делал несколько выстрелов – и убирался в Бейрут или куда там… грешить дальше. В полной уверенности, что теперь-то уж адское пламя ему точно не страшно.
В Бейруте можно было вырасти либо великим героем, либо великим мерзавцем. Это был город, где все было на двести процентов – и героизм, и мерзость.
– Семья Алди?
Харитон недоуменно пожал плечами.
– Знаешь что-то про них? Кто они?
– А они-то тут при чем?
– При том. Итак?
– Семья Алди хорошо относилась к России, их банковские структуры всегда были проводниками наших интересов на Ближнем Востоке. Они всегда были против США… Алди в свое время финансировали Компартию Ливана. Это была наша опорная точка там.
– И?
– Кажется… помнится, один из младших Алди даже ухаживал за дочей Степко. А что?
– Да ничего.
Круг замкнулся.
– Один вопрос, Батя. Когда ты меня отправлял ее вытаскивать – ты про все это знал?
Харитон выдержал мой взгляд.
– Ты знаешь ответ. Мы получаем деньги. И отрабатываем их. Со всем остальным – за ворота.
Я кивнул. Другого ответа я и не ждал.
– Похищение было подстроено.
– Это вопрос?
– Да, в общем-то, нет.
И в самом деле. Все вставало на свои места – юная б…, умудряющаяся совмещать мусульманскую набожность и б…овитость, решила пошантажировать папочку похищением. Первая группа оттого и погибла – они просто не ожидали, что заложница в сговоре с похитителями. Я оказался… не то что умнее, я был таким же дураком, просто я был лучше подготовлен ко всякого рода неожиданностям. Потому и выбрался оттуда живым.
Интересно, кем она стала сейчас. Похоже, что пословица не права – тут природа на детях и не думала отдыхать.
– Сам-то как? – спросил Харитон.
– Крайс мертв, – вместо ответа сказал я, – убит.
– Замазался?
– Да.
– Сильно?
Я пожал плечами.
– Что думаешь делать?
– Решать проблемы. Как и всегда.
– Помощь нужна?
– Нет.
– Марина Степко… – сказал Харитон, – если ты ищешь ее, она, скорее всего, в Ойли Рокс. Они все в Ойли Рокс – все, кто это затеял.
Я присел… хотя уже собирался уходить.
– Вопрос: что такое Ойли Рокс?
– Ойли Рокс… – Харитон усмехнулся. – Ойли Рокс – это место, по которому, если долбануть ядерным зарядом, всем будет от этого только лучше. Знаешь… ты еще не застал те времена, а я застал… времена, когда все люди считались братьями… вроде бы как. Был такой мыслитель… Владимир Ильич Ленин. Он как-то сказал: «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества». Так вот, пример Ойли Рокс показывает – ни хрена, можно.
– Ладно, батя… – Я встал. – Замаливай свои грехи. Я к тебе претензий не имел и не имею. Отживем свое – Бог рассудит.
Повернулся и вышел так же, как пришел, – через тайную дверь в стене.

Ойли Рокс. Бывший Азербайджан. 20 сентября 2037 года

Ничто в этом проклятом мире не могло сравниться с Ойли Рокс…
Ничто…
Ойли Рокс, или Нефтяные Камни, – это город, воздвигнутый на месте бывших нефтяных месторождений, часть его была на земле, часть – на воде, базируясь на бывших нефтевышках и вновь заложенных основаниях. Русские пытались повторить, строя дальше, на побережье Каспия – ничего не вышло. Тем более что там, где строили русские, была война – здесь войны не было. Многие небезосновательно считали Ойли Рокс, город на нефтяных камнях, возрожденным Итилем, столицей Великой Хазарии.
И, надо сказать, все это не было лишено основания…
Ликвидатор прибыл в Ойли Рокс обычным коммерческим рейсом. Двухпалубный «Аэробус А380» заходил на посадку прямо над Каспием, и из иллюминаторов можно было видеть стену небоскребов, растущих прямо из океана. Подобное раньше можно было увидеть в двух местах: в Бейруте и в Дубае. Но даже там не было так красиво, ведь эти города не строились по единому архитектурному проекту. А Ойли Рокс, его деловой район, застраивался с нуля, все небоскребы, улицы, зеленые насаждения гармонировали друг с другом, придавая этому месту совершенно особенное очарование. Этот город был построен с нуля, только первая очередь проекта стоила двести миллиардов долларов, и это было больше, чем годовой бюджет многих государств мира на тот момент. Он один из немногих устоял в Третьей мировой и в той безумной резне, что последовала за ней, и теперь был словно напоминанием о том мире, который был раньше. О мире, унесенном смертью…
Аэропорт был построен на насыпном острове, так в последнее время делали все чаще и чаще. Раньше этот город был частью Азербайджана, но когда Азербайджана не стало – в Туран, новую империю, этот город не вошел, и гордые турки не посмели протестовать. Возможно, не будь этого города – не было бы и Турана. Ойли Рокс был городом-государством, наподобие Сингапура, его официальным языком был английский, валютой – динар, в том числе золотой, инвестиционный динар, банковское законодательство было скопировано со швейцарского. Город постоянно расширялся за счет насыпных островов и строительства небоскребов прямо на мелководье Каспия, на сваях, часть города даже не имела дорог, и от одного домовладения к другому перемещались либо на лодках, либо подвесными мостами, либо вертолетами. В городе был запрещен транспорт с двигателями внутреннего сгорания, за исключением военного, – и это в то время, когда рядом были богатейшие месторождения нефти. В городе не было ни армии, ни полиции, а была частная военная компания, одновременно обеспечивающая безопасность и следящая за порядком, в нее нанимались лучшие, боевой опыт был обязателен. Безопасность в городе была абсолютная, все просматривалось видеокамерами, все присутствовавшие в городе делились на две категории: домовладельцы и обслуживающий персонал. Тот, кто имел здесь недвижимость, получал право находиться во всех местах общего пользования города, за исключением частных владений. Обслуживающий персонал имел строго ограниченное право доступа, он не имел права пользоваться объектами инфраструктуры, делать покупки во многих магазинах, пользоваться транспортом, за исключением шаттлов, привозящих-увозящих работников, и если это было связано с обслуживанием домовладений. Никто не знал, кто является владельцем этого города. Номинально город считался выкупленным у разорившихся строительных компаний консорциумом из семи банков, пять из которых имели здесь основную штаб-квартиру. Они же выпускали два вида валюты – просто динар, бумажный и золотой. Но даже бумажный динар ценился больше многих валют более развитых стран мира и практически не был подвержен инфляции.
Недвижимость здесь строилась только с разрешения городского совета, в котором были представители тех же самых банков. Обычно не всегда именно так, но обычно квартиры и апартаменты в строящихся кондоминиумах продавались еще до начала строительства, а в договор о владении вписывалось условие, согласно которому владелец имел право продать свою недвижимость только тому, кого одобрит совет домовладения. То есть соседям. Чужим здесь однозначно было не место…
Ликвидатор смотрел в иллюминатор и видел разноцветные огни взлетно-посадочной полосы, башни, краешек совершенно безумного, лилово-красного неба. Самолет продвигался к посадочному терминалу, по пути были видны другие самолеты – белые с желтым китайские «КОМАК», массивные серые туши военных транспортников, громадный, похожий на раздувшуюся жабу «Руслан», приземистая камбала нового трехдвигательного русского «Ската»… интересно, что он делает здесь, этот самолет используют русские десантники. На крышу сверкающего огнями терминала садился «Сталкер», на вид – гражданский…
В аэропорту он немного понервничал. Это был первый его визит в Ойли Рокс, и он знал, что в этом городе рады, только если у тебя есть приглашение от резидента. А если нет – то тебя ждут долгие расспросы о цели визита, тайное сканирование и, возможно, крепкие объятия британских полицейских в конце.
Очередь продвигалась быстро – резидентов пропускали без досмотра, потому что в этом городе не существовало ни пошлин, ни виз. Когда очередь дошла до него, он небрежно вставил карточку в терминал, искренне надеясь, что на пиджаке не проступили темные пятна пота.
– Господин Ли?
– Он самый, – сказал он, надеясь, что одна из самых распространенных фамилий пойдет ему на пользу.
Девушка внимательно смотрела на него. Он понимал, что это не более чем иллюзия, что девушка – всего лишь голографическое изображение, что решение принимает компьютер, основываясь на неведомо каких алгоритмах… во время службы его учили этим алгоритмам… но все это было очень и очень давно…
– Проходите…
Он забрал карточку, надеясь, что система не зарегистрирует по микроскачку напряжения его вспотевшие ладони…
Ф-ф-ф-у…
– Господин Марк Ли…
Изображение на экране было его лицом!
– Вас ожидают у седьмого терминала. Прошу вас, следуйте за маркером…
Ф-ф-ф-у…
Перед ним появился желтый мячик, приглашающе запрыгал, зовя за собой.
Мультивекторный экран. Он вспомнил – на таких экранах каждый человек видит только то, что предназначено ему, стоящий рядом человек будет видеть уже совсем другую картинку. Сервис, конечно, на уровне – система считала его данные с карточки, сверила с базой данных приглашений, определила, есть с аэропорту кто-то, кто встречает именно Марка Ли, и пригласила следовать за виртуальным проводником. Все это не более чем удобства. Хай-тек. В японских или гонконгском аэропортах и не такое встретишь.
Но все равно не по себе…

Встречающим оказался личный шофер того господина, с которым у него была назначена встреча. Он помог ему погрузиться в обтекаемый черный «Лексус» – и машина плавно отплыла от тротуара. Он поставил прозрачность крыши на минимум, чтобы насладиться видом…
А насладиться было чем…
Они ехали в старый район города, по одной из бесчисленного множества трасс, бетонной паутиной проложенных прямо над водой. Небо над головой было какой-то невообразимой смесью пурпура, багрянца и космической черноты… совершенно безумные краски заката над старым Каспием. «Лексус», подобно киту-косатке, вальяжно продвигался по улице, мимо проносились, лихо обгоняя, электрические скутеры – самый популярный вид транспорта здесь. На широкой улице кипела жизнь, обитатели сего града прогуливали своих дам, из заведений гремела музыка. В «Лексусе» было абсолютно тихо, но если бы Ликвидатор приоткрыл окно, то с удивлением убедился бы в том, что русский язык здесь забивает английский, а из ресторанчика звучит задорное 7.40. На бесшумно летающие метрах в трех над головами дроны-наблюдатели никто не обращал внимания, ведь они были намного лучше полиции и позволяли надевать на променад настоящие драгоценности, что ни в одном другом мегаполисе мира делать нельзя. Этот мир лоснился достатком – и трудно было поверить, что на другом берегу Каспия от голода умирают дети. Впрочем, каждый выбирает свою судьбу сам, и люди Халифата были, несомненно, виновны в том, что с ними происходит, – это они восстали против прежней власти, пусть своекорыстной и насквозь коррумпированной, но все же цивилизованной, происходящей из советского комсомола, из ЦК КПСС, пропитанной научным коммунизмом и диалектическим материализмом. Какой бы ни была эта власть – ей и в голову не пришло бы требовать закрывать половые органы скота на базаре при продаже, угрожая в противном случае смертью. И нельзя сказать, чтобы об этом безумии не знали – знали, еще в Ираке было подобное, об этом говорили в Интернете. Просто решили для себя – хуже быть уже не может. И ошиблись – оказалось, еще как может…
Каждый выбирает свое.
Темнело – и кристаллы внешней подсветки зданий светили ровным, стерильно-белым светом, разбавляя чернильную тьму. У фонтанов давали лазерное шоу, разноцветные мечи полосовали небо, гигантские картины, нарисованные силой воображения и техническим гением, появлялись и бесследно исчезали.
«Лексус» свернул с верхнего обитаемого уровня улицы на нижний, технический, попетлял еще немного и остановился на одной из подземных стоянок, между коллекционным «Феррари» и еще одним «Лексусом». Здесь, как и во всем городе, было светло и стерильно чисто.
Дверь отъехала в сторону.
– Позвольте, я вас провожу…

Германский скоростной лифт марки КОНЕ плавно толкнул в ноги, забросив их на высоту сорокового этажа – это уже пентхаусы, обиталище не миллионеров, но мультимиллионеров. Открылась дверь, они прошли в холл, там стояли две девицы, одна из них держала наготове автомат, русскую «Змею», вторая – сканер. Сами девицы были почти близняшками – черноволосые, фигуристые… израильтянки, что ли. Само присутствие в личке таких женщин говорило о многом… впрочем, у Каддафи тоже были одни женщины в личке, и в тот день, когда его разорвали на шоссе, этих женщин с ним не было, он отпустил их ранее, не желая унижать себя как бедуина тем, что за него воюют женщины. Возможно, напрасно. Женщины привязываются к мужчинам. Особенно к тем мужчинам, которые их…
Сканер не пискнул ни разу, телохранительницы настолько удивились, что проверили еще раз. Обычно он срабатывал на средства мобильной связи. Но все было так. Ликвидатор хорошо знал, как можно выследить человека, и потому никогда не имел ни мобильного, ни планшета, ни страницы в социальной сети.
– Прошу вас, проходите… Господин Бадоев ждет вас…

Салман Бадоев, невысокий, аккуратный человек лет пятидесяти, неопределенной национальности, в дорогом европейском костюме и с намертво приклеенной улыбкой на губах, ждал его в главном зале пентхауса. Площадь этого зала была сто пятьдесят квадратных метров – больше, чем большинство квартир в крупных городах. Ликвидатор знал, кто такой Салман Бадоев, но сам никогда не покупал у него ничего. Не его уровень. На три, если не на четыре порядка выше. Все, что ему нужно было до этого – хорошая винтовка, автомат, ракетная установка, немного взрывчатки. Все это он покупал у проверенных и надежных поставщиков, но тех, кто торгует в розницу. А Бадоев торговал оптом, причем крупным оптом. Его интересовали большие партии изделий, от тысячи единиц и более, он принимал не только деньги, но и все, что имеет ценность. Махинации с радиоактивной нефтью, с золотом… со всем, что можно купить и продать. Оружие, которое у него было, было не собранными трофеями, не украденными арсеналами развалившихся армий давно не существующих государств – это было вполне легально произведенное оружие, в том числе и на принадлежащих ему заводах. Кроме того, Бадоев имел возможность доставить оружие в любую точку земного шара, у него был собственный флот кораблей и самолетов, включая несколько «Русланов» давно обанкротившейся украинской авиакомпании. Если брать все скандалы последнего времени, в которых он был замешан, – получится книга величиной с Талмуд. Он поставлял в огромном количестве термобарические и тандемные ракеты «Вампир», а также самонаводящиеся «Ред-Ай 12» в Мексику, когда там полыхнуло – и то, что покупателем фактически были картели, а не мексиканское государство – его не волновало. Организовывал поставки новороссийской бронетехники в Аргентину. Стоял за продажей противокорабельных ракетных установок Ливану. Поставлял туда оружие обеим сторонам конфликта во время второй гражданской войны в Бейруте. Через Каспий нелегально гнал новейшее оружие в Иран – в том числе и поэтому началась Третья мировая война, Иран оказался вооружен намного лучше, чем кто-то мог это предположить. Продавал российские боевые вертолеты и дроны на Ближний Восток и в Африку – их охотно покупали, особенно дроны, потому что они не зависели от американской спутниковой системы, а Америку все ненавидели и не хотели, чтобы Америка достоверно знала о происходящем в их странах.
В общем, это был человек, не стесняющийся ни в средствах, ни в методах. И очень-очень богатый…
В главном зале прямо на стене висели различные образцы стрелкового оружия, и макеты более серьезных вещей, которыми торговал Бадоев. Ликвидатор ради интереса задержался, снял один из образцов, оттянул затвор назад – винтовка была боевая.
– Нравится?
Голос у Бадоева был негромким, но поразительно слышным во всех частях комнаты. Наверное, специальная, улавливающая и усиливающая звук система…
– Приходилось стрелять. «Барретт»…
– Да, причем под российский калибр. Завод в Тбилиси, производство есть до сих пор. Хотя могут достать и американские… небольшую партию. Подойдите.
…
– Я вас не знаю…
Бадоев испытующе смотрел на него. Взгляд у него был… неприятный.
– А я никогда не имею дел с теми, кого не знаю.
…
– Но за вас поручились люди, которых я знаю и которым я не могу отказать. В принципе. Поэтому я и мои возможности в вашем распоряжении. До тех пор, пока я не услышу с вашей стороны ложь или не увижу опасность мне и моему маленькому делу.
– Это оружие будет направлено не против вас.
Бадоев ничего не ответил, потому что он знал истинную цену словам. Она была нулевой.
– Мне нужно укомплектовать небольшую армию. Точнее, даже не так – небольшие парамилитарные формирования. Действовать они будут в горной, горно-лесистой и степной местности, небольшими группами – но при необходимости объединяясь. Возможны все типы боев, в том числе городской и против бронетехники.
Бадоев посмотрел на свою экспозицию.
– На сколько бойцов можно рассчитываться?
– Для начала… примерно двадцать тысяч.
– У них будет транспорт?
– Ослы… мулы. Какое-то количество механического транспорта будет – но небольшое. В данном случае – механический транспорт лишь увеличивает уязвимость и уменьшает подвижность. Если снаряд или ракета попадает в машину – гибнут как минимум несколько человек.
– Кто будет им противостоять?
– Разные силы. Нельзя сказать, что государственные – но у них может быть бронетехника и вертолеты. Скажем… продвинутая военная компания, возглавляемая очень опытными людьми. Государство… маловероятно.
– На какие деньги рассчитываете? Деньги для вас имеют значение?
– Деньги всегда имеют значение, – улыбнулся Ликвидатор, – но в данном случае небольшое.
– Обученность ваших людей?
– Довольно низкая. Они будут обучены стандартной партизанской тактике – но не более того, со сложным вооружением они не справятся и обслуживать его не смогут. Поэтому чем меньше электроники, тем лучше.
– То есть все кейсовое оружие в сторону?
– Совершенно верно. Никакого кейса.
– Ну… – господин Бадоев побарабанил по столу, вызывая нужную информацию, – если вас не устраивает кейс, то наилучшим выбором будет «Мехметчик». Это штатная винтовка турецкой армии, до сих пор находится на вооружении полиции, выпускается в нескольких вариантах. В сущности, это лицензионная копия германской «Хеклер» и «Кох 416», той самой, которой был вооружен почти весь спецназ НАТО, тогдашнего оборонительного союза Запада, до перехода на кейс. С современными прицельными винтовку можно считать современной и сейчас.
– Два момента, – сказал Ликвидатор, – это должна быть схема «калашникова», и это должен быть русский калибр.
– Русский калибр… У меня есть на транзитных складах неподалеку двадцать тысяч винтовок «Берил», все – первой категории. Это схема «калашникова», но польское производство, довольно качественное. Они приспособлены под метание наствольных гранат, у них в стандарте регулируемый приклад и планки для установки прицелов. Большинство из них ранее использовались армией, но ресурс использован в лучшем случае на четверть. Поскольку это подержанное оружие, вы можете сэкономить. Скидка примерно десять процентов от цены нового, качество определим при отстреле.
– Я сказал, что цена в данном случае не определяющий фактор. Кроме того, необходима совместимость по магазину со стандартом «АКМ» и «АК-74».
– Тогда остается только местное производство. «АК-74» стоит семь османских золотых лир, или тысячу девятьсот бумажных, если считать в комплекте, в комплект входят четыре магазина, подсумок, приспособление для переноски, переходник для крепления прицелов. Дополнительная комплектация включает в себя еще четыре магазина-рожка, один – барабан, глушитель, подствольный гранатомет, оптический прицел трех с половиной кратного увеличения. Производство Россия. Очень прочный, там просто нечему ломаться. Дополнительная комплектация – еще десять золотых лир, итого семнадцать.
– Местное – имеете в виду российское?
– Нет. Местное. Фабрика близ Баку. Они купили лицензию и производили автоматы в точном соответствии с русскими спецификациями. Очень хорошее оружие. Есть также «Илани», это уже местная разработка, она тоже под русский патрон и магазин – но стоит она дороже. Ее преимущество в том, что она, как и «Мехметчик», состоит из двух частей – верхней и нижней. Меняя верхнюю часть, можно менять длину ствола и даже калибр. Но она стоит уже одиннадцать лир без комплектации.
– Нет, это лишнее. Русский вариант вполне устроит.
– Какие калибры? Есть даже шесть и пять.
– Нет, обычный. Пять сорок пять и семь и шестьдесят два. Еще мне нужен ночной прицел.
– Какой?
– Простой, но без подсветки. Армейский.
– С обработкой изображения?
– Нет. Только матрица.
– Могу порекомендовать русский. «Дедал», третье поколение, керамическая неохлаждаемая матрица. Всего двадцать пять лир.
– Дорого.
– Поколение 2 – уже пятнадцать. Поколение один плюс – отдам за шесть, они давным-давно устарели, но дело свое делают.
– Первого достаточно. По пять тысяч штук с дополнительной комплектацией. Теперь снайперские винтовки. Вряд ли их пользователи будут профессиональными снайперами, поэтому они должны быть полуавтоматическими. Крайне желательно – под русский калибр. Что-то типа румынской «Дракулы», достаточно дешевое и мощное. Их задача – не только снайперская работа, но и поддержка в наступлении и обороне.
– Есть местное производство. «Yэrtэcэ», в переводе означает «Хищник». Калибр 7,62 русский с рантом, магазин СВД, но совершенно другая схема, аналог поршневых моделей «Ar15» с коротким ходом поршня. Ствол длиннее, чем у СВД, и вывешенный. Схема прямая, вся отдача идет по прямой линии в плечо. И они новые, только с завода, производятся до сих пор. Их использует спецназ в горах, очень хорошее оружие. Я их отдаю за пятнадцать золотых лир без прицела – но поверьте, они стоят того. С прицелом и глушителем – двадцать.
Ликвидатор прикинул. Нет, не пойдет.
– Нужно нечто другое. Максимально дешевое и мощное, при этом достаточно короткое… длиной около семисот-восьмисот миллиметров. Задача – работа примерно на дистанцию пулемета… пятьсот-шестьсот метров. Подавление огневых точек противника, гранатометчиков…
– Есть «АК54», румынского производства, ранее производились для США. Почти один в один «калашников», приклад, рукоять, цевье как у «калашникова», но патрон СВД, использует магазин СВД, но есть и коммерческие, на двадцать патронов. Четырехкратный прицел «Люнетта» старого образца входит в стандартную комплектацию, он очень прочный. Глушитель дополнительно – две лиры. Он не глушит до конца – но позицию определить не дает.
– Сколько магазинов в комплекте?
– Два на десять, один на двадцать.
– Укомплектовать шестью магазинами на двадцать каждую – возможно?
– В принципе возможно. Потребуется примерно два месяца.
– Цена вопроса?
– В такой комплектации… скажем, двенадцать лир за каждую. Само оружие не такое ценное, оно давно залежалось на складе, но изготовление магазинов потребует и времени и усилий, потребуется размещать заказ на заводе.
Ликвидатор прикинул.
– Сто единиц я возьму сейчас, в полном комплекте. Включая глушитель. И еще две тысячи – по доукомплектации.
– Отлично.
– Пулеметы. «ПК», суданского, румынского или русского производства. Желательно наличие укороченного варианта со складным прикладом. Или короткого ствола.
– Здесь есть производство этих пулеметов. В том числе с коротким стволом. Полицейский спецназ заказывает их здесь, раньше заказывали в Польше. Есть и короткие, и длинные варианты, как русского, так и местного стандарта. Есть варианты с тяжелыми стволами – пехотный, на обычном станке, на колесном станке, спаренный – последние хорошо подходят для вооружения автомобилей и катеров…
– Что входит в комплект?
– Пулемет, две коробки. В длинном варианте – станок.
– Мне нужна комплектация прицелами. И подавителем, если есть.
– Какими?
– Прицелы? Как можно проще. Дневная оптика, широкое поле зрения. И отдельно – ночные.
– Россия, Новосибирск, кратность – пять и пять, специально производились для пулеметов Калашникова, русские ставили их штатными при модернизации. Ничуть не хуже пулеметного ACOG, но много дешевле. Прицельная сетка адаптирована именно под пулеметные задачи. Ночные – могу предложить тот же «Дедал», пулемет он выдержит.
– Цена прицелов?
– За русский прицел – пять золотых.
– Не много?
– Они новые, с завода. Очень качественная оптика. Специально разработанная для этого пулемета. ACOG вдвое дороже.
…
– Могу в эту же цену включить и что-то вроде глушителя. Он не глушит до конца – но рассеивает и полностью убирает вспышку. Те же две лиры. Глушители, кстати, можете купить ко всему оружию, многие так делают. Все – по две лиры, вне зависимости от типа. Здесь хорошее производство, будете довольны.
– Допустим…
– Крупнокалиберные пулеметы? С ними проблема, но Румыния пока работает. Есть российские, но дорого и немного.
– Нет. Крупнокалиберный пулемет оправдан только на машине. Переносить его и достаточный объем боеприпасов очень затруднительно. И он не решает ничего, что могла бы решить крупнокалиберная снайперская винтовка.
Бадоев одобрительно кивнул.
– Вижу, вы разбираетесь в партизанской войне.
Ликвидатор подумал, что после четырех лет кровавой зачистки Восточного Туркестана и прилегающих к нему северных районов бывшего Пакистана, где была не так сильна радиация – да, наверное, разбирается.
– Винтовки должны быть максимально простыми, полуавтоматическими. Предпочтительно Китай, хотя я бы не хотел Китая в принципе.
– Китая у меня нет, – тонко улыбнулся Бадоев, – мы конкуренты, они мне ничего не продадут. Есть тбилисские винтовки – в сущности, это «Барретт» старой модели, но только переделанный под патроны российского стандарта. Производство продолжается до сих пор, есть самые разные варианты…
Из воздуха возник виртуальный экран.
– Основные модели – двенадцать и семь, была принята на вооружение грузинской армии, продавалась в Азербайджан, Турцию, Судан, Пакистан, Афганистан. Есть варианты с более коротким стволом – четырнадцать и пять пулеметный и двенадцать и семь, последний, как вы видите, с интегрированным глушителем. Это своего рода замена противотанковым гранатометам, они используются в уличных боях, на дальности до шестисот-семисот метров, используя их, можно повредить или уничтожить легкобронированную машину, гарантированно убрать патруль, причем никакой бронежилет не дает защиты от 12,7. Можно обстрелять низколетящий или зависший вертолет, особенно если у вас современный прицел с баллистическим вычислителем и современные боеприпасы российского производства, бронебойно-зажигательные или противовертолетные. Есть классический вариант, не булл-пап, калибры двенадцать и семь и триста тридцать восемь норма. Последний – уникальный, «Барретт» такого калибра в США не производился. Магазин на восемнадцать патронов, может использоваться в паре с пулеметом этого же калибра, решать задачи поражения особо важных целей, небронированного транспорта, поддерживать огнем маневры бойцов, если нет пулемета или по каким-то причинам его невозможно использовать. Отлично подходит для обеспечения полицейских и антитеррористических операций в городской застройке, останавливает любую легковую автомашину, пробивает любой бронежилет. Булл-папы отлично подходят именно для обеспечения партизанских действий – их легко переносить, легко держать в салоне транспорта, их может переносить один боец, не снимая даже глушителя. По длине они – как обычная винтовка, на позиции тоже проблем не возникнет. А патрон такой, что даже небольшие ошибки в прицеливании значения иметь не будут.
…
– Есть местное производство. Двенадцать и семь и четырнадцать и пять, обе полуавтоматические, обе под русский патрон, качественные. Четырнадцать и пять – закупалась по всему Востоку, и Пакистаном, и Йеменом, и ОАЭ, и Иорданией, и Египтом, если у вас есть машина и квалифицированные снайперы – отличная винтовка, много лучше, чем пулеметы, которые ставят на машины. Для транспортировки она разбирается на две части, для каждой есть вьюк, один вьюк несет человек, два вьюка – осел или мул. Стену она пробивает любую, пробивает те укрепления из армированных мешков, какие любили ставить американцы, с гарантией пробивает бетонную плиту. Патрон распространенный, везде, где была русская техника, его полно. Наконец, могу предложить нашу, турецкую, «Калекалип», она тоже 12,7, очень точная – но калибр НАТО, а вы, насколько я понимаю…
– Да.
– Итак?
Ликвидатор задумался. Винтовки калибра 12,7 ему были очень нужны – по своему опыту он знал, что для партизан, действующих против регулярной армии, или каких-то правительственных военизированных формирований, или ведущих бои в городах, такие винтовки нужны как воздух, и чем их больше, тем лучше. Они даже ценнее, чем «РПГ-7», ручная артиллерия партизан. Крупнокалиберная снайперская винтовка позволяет действовать издалека, поражать цели за укрытиями, солдат в тяжелых бронежилетах и большую часть легкобронированной и небронированной техники. Конечно, те же американцы, пока они были на Востоке, передвигались в машинах, бронированных настолько тяжело, что двери, например, 12,7 не брал. Но он обычно брал лобовое стекло и самое главное – ту «корзину» наверху, в которой был пулеметчик. Загасить пулеметчика – огромное дело, потому что он может безнаказанно вести огонь, у него большой обзор и толстые стеклоблоки, которые не берет «АК-47». А вот если американцы спешились – гаси на выбор, ни один бронежилет не держал 12,7, почти каждое попадание означало смерть. А американцы – очень болезненно относились к смертям. Им еще повезло, что массово винтовки калибра 12,7 начали появляться у моджахедов после Сирии и Ливии, причем вооружали ими сами же американцы.
Винтовка калибра 12,7 пусть и дороже «РПГ-7», который, по сути, труба с приделанным спусковым механизмом, но вот патроны дешевле и главное – легче, их проще носить, а для моджахедов, воюющих на ногах, вес боекомплекта очень важен. Ликвидатор помнил лагерь на границе с Афганистаном, в зоне племен – там он учился партизанской войне и узнал много нового. Например, снаряд «Б-1» (бомбометатель-1) на базаре в Карачи стоит пять тысяч пакистанских рупий, что относительно немного, а вот доставить его на позицию, с учетом стоимости машины, потом ослов, а потом носильщиков, потому что до позиции может дойти только человек, – так вот, за доставку надо заплатить от семи до десяти тысяч рупий. Что сильно дороже самого снаряда и заставляет обращать внимание на вес и проблемы логистики. К тому же, для того чтобы убить кого-то этим снарядом, надо сильно постараться, максимум, что обычно бывает, – это несколько раненых, и то если снаряд удачно попал. А вот с винтовкой 12,7 ты стреляешь по цели, и обычно бывает труп. Это не говоря о том, что за поднос патронов так много не возьмут.
Такая винтовка почти всегда с успехом заменяет пулемет «ДШК» или «Диско». Такой пулемет дают на исламский батальон в сто человек, потому что очень тяжело тащить, а винтовку можно дать в каждый джамаат. Такую винтовку проще унести при отступлении – не раз были случаи, когда при отступлении бросали драгоценные пулеметы, потому что не могли их тащить. Наконец, такие винтовки отлично подходят для добивания после подрыва.
– Грузинские, типа булпап, оба калибра – сколько стоят?
– Двенадцать и семь – обычная стоит тридцать лир, с глушителем – сорок, если калибр четырнадцать и пять, то пятьдесят лир. Прицелы – Россия, стальной корпус, с прицельной сеткой по калибру: обычный десять лир, с баллистическим вычислителем – двадцать лир.
Ликвидатор хотел поторговаться, но потом подумал: какой смысл? Он тратит не свои деньги, а деньги этой суки. А она этого заслуживает.
– По сто штук каждого калибра. Двенадцать и семь – глушитель обязательно. Прицелы – двадцать с вычислителем и восемьдесят без – на каждый вид.
– Отлично… – Бадоев быстро помечал в своем планшетнике, – я начинаю испытывать к вам большое уважение.
– Еще, – вспомнил Ликвидатор, – нужно будет бесшумное оружие. Немного, но высокого качества…
– Эрликон?
– Нет. Электромагнитное они не смогут обслуживать. Что-то классическое.
– Пистолет? Винтовка? Автомат?
– Автомат.
– Из автоматов могу предложить российский «АК», но их немного, трофеи, или «Вихрь», – они стоят довольно дорого, но есть двести штук в полной комплектации. Калибр и того и другого 9×39, в комплект входит комбинированный прицел день – ночь и глушитель, само собой. Я их продаю по пятьдесят золотых. Либо – Тбилиси, они делали бесшумные варианты «АК» под стандартный 7,62 русский или американский «300 Whisper». Производство патронов так же сохранено, поставки гарантируются. У меня на складе есть миллион патронов трехсотого калибра. Кстати, вон там висит грузинский автомат, можете посмотреть. Качество отличное.
Ликвидатор снял со стены автомат – тут же перед ним возник виртуальный экран, пошел демонстрационный ролик.
В принципе – неплохо. Ствольная коробка, судя по обозначениям – Болгария, впереди полностью убрали цевье и сделали интегрированный глушитель, как на Mp5SD. Рукоять для удержания, уже в стандарте – планки вивера, ствольная коробка закреплена на две точки. Прицел – ЭОТЕК, тоже, кажется, грузинского производства. Ночной режим прицела есть. Насколько все это серьезно…
Он вскинул прицел к плечу, прицелился. Приклад здесь был от «М4», со щекой, в плечо лег нормально. Само оружие короткое, разворотистое. Конечно, это не «B&amp;T», к которой он привык и которая спасла ему жизнь. Но…
– Звук в ролике соответствует реальному.
Чего и следовало ожидать. Не так тихо, как хотелось бы, но и не громко. Дает о себе знать лязг от работы автоматики.
Рядом висел «Вихрь», еще старый, кейсовый, – у них в подразделении были такие, в производстве его страны подобного оружия не было, и они закупили российское. Намного легче, чем «АК», с длинным, толстым стволом, удобной рукояткой. Сразу видно – не пехотное оружие, чувствуется класс, как и в швейцарских винтовках. Он вскинул его к плечу, закрыл глаза… память услужливо подсказала дальше – двадцать третий, пустыня Такла-Макан, невысокие горы и «зеленка» у быстро текущей реки. Они получили информацию от ГРУ, что в этом районе будет проходить сходка боевиков. Откуда же они знали, что из Пакистана пришел караван с оружием и боевиков соберется не двадцать человек, как они предполагали, а более ста. Ему удалось тихо убрать пятерых из своего «Вихря», пока шестой, падая, не успел выстрелить из своего автомата. Тут же поднялась стрельба, какой они в жизни не видели, даже на учениях такой не было, а их окопы были только по колено. Командир приказал держаться, но не допустить прорыва боевиков к дороге – и они держались, пока не подошел тяжелый штурмовик-ганшип и не окатил исламистов огнем скорострельных пушек…
Когда все это было…
– Господин Ли…
…
– Господин Ли…
– Пусть будут русские, – сказал Ликвидатор, – и плевать на цену. Сто единиц, вместе с прицелами. Это отличное оружие. И теперь ракетные установки. Давайте обсудим их…

Ойли Рокс. 20–22 сентября 2037 года

Салман Бадоев, получив заказ, работал очень быстро – он был одним из крупнейших оружейных торговцев мира и безусловно самым крупным в регионе. Ликвидатор внес аванс, как и полагается, тридцать процентов от сделки деньгами, остальное – безотзывным покрытым аккредитивом, обналичиваемым по готовности товара к отгрузке. В счет этого Бадоев пообещал в два дня скомплектовать уже из имеющегося задела груз и подготовить его к парашютному десантированию…
С заключением контракта проблем не было – Бадоев распечатал его прямо в своей квартире, и они его подписали. После этого Ликвидатор из квартиры Бадоева связался со своим банком, проверил счет, который был открыт специально для этой операции, осуществил безналичный перевод, заверив его собственным криптографическим кодом с флешки, и заказал аккредитив на оставшуюся сумму сделки. В банке их пригласили на десять часов следующего утра, заверив, что все сделают.
После того как они подписали контракт и деньги пришли на счет Бадоева, тот окончательно расположился к подозрительному гостю и приказал принести вина. Вино принесли – красное как кровь. Этикетки на бутылке не было.
– Это вино… – сказал Бадоев, – производил еще мой дед. У меня до сих пор есть семейная винокурня, с бочками, со всем. Попробуйте…
Ликвидатор попробовал… резкое, кислое… он практически не пил вина и потому не мог ничего сказать о нем. На подносе, рядом с бутылкой, лежала тарелка с тонко нарезанным ординарным сыром – он свернул ломтик в трубочку, положил в рот. Неплохо…
– Думаете, это виноград? – Бадоев покачал головой. – Это гранат. Настоящее гранатовое вино, такое только здесь есть. Настоящий рубин, посмотри… Виноградное тут и рядом не стояло. Как думаешь, почему у нас лучовкой не болеют? Потому что гранатовое вино пьют, если его пить, никакая радиация не страшна. Я сам в Кабуле несколько раз был, даже дальше забирался, там беда, да… Но ничего мне не было, а я даже таблеток этих не пил, от них мужчина тряпкой делается. Только гранатовое вино, да… как кровь.
Ликвидатор слишком много видел крови. Но все равно – он вежливо кивнул…

На ночь Ликвидатор остановился в одном из отелей города, хотя Бадоев активно склонял его к тому, чтобы занять городскую комнату, и даже прозрачно намекал, что любая женщина в этом доме составит ему компанию. Но Ликвидатор отказался… он никогда не делал таких глупостей, как ночевать в чужом доме…
Утром он проснулся, отказался от завтрака и попросил машину. Машину ему предоставили – один из «Рейнджроверов», имевшихся в распоряжении отеля и предоставляемый гостям с водителем или без. От водителя он сразу же отказался – после того как появились навигаторы, смысл нанимать водителя полностью исчез.
На своем автомобиле ровно в назначенный час он подкатил к банку, где уже стоял «Роллс-Ройс» Бадоева. В банке их встретили потрясающе вежливые менеджеры, пригласили в кабинет заместителя управляющего – и там они окончательно уладили все денежные вопросы. Ликвидатора немного насторожил один факт – по меркам оружейного бизнеса его сделка не слишком-то крупная, а по мере бизнеса в целом – и вовсе маленькая. В нефтяных и газовых сферах вращаются совсем другие деньги, в контрактах – нулей больше на два, на три, а то и на четыре. Тогда почему эту сделку ведут как VIP, почему их пригласили в кабинет заместителя управляющего? Это уважение к Бадоеву? Или к нему самому – точнее, к тому, на кого он работает, сам при этом не зная на кого? Если так подумать – то, вероятнее всего, выходит второе. Сам Бадоев относился к нему с уважением, хотя в ином случае вряд ли он вообще стал бы разговаривать с человеком, пришедшим с улицы.
На кого он работает? Кто из сильных мира сего заинтересован в усилении Халифата? И главное – почему?
– Как вы собираетесь организовывать доставку? – спросил он Бадоева, когда они шли к машинам. – Отсюда?
– Нет, дорогой. Не отсюда. Здесь аэропорт не такой, да и не любят тут, когда оружия много. Тут, конечно… свобода, но всему есть предел. Отправлю с Баку, там у меня и самолеты мои стоят, когда не летают. Как обычный карго-груз.
– Надо хорошо упаковать, – сказал Ликвидатор, – как минимум два слоя амортизации. Автоматические грузовые системы с выводом на маяк.
– Не переживай, дорогой. Все оплачено, все сделаем. Если надо будет еще тебе или хозяйке твоей – обращайся. Все сделаем.
Хозяйке?!
Но Ликвидатор сделал вид, что не заметил оговорки…

До Баку тут было совсем недалеко – Ликвидатор купил билет на дирижабль… чтобы полюбоваться красотами. Он сдал машину в отель, выписался и остаток дня до дирижабля гулял по набережной, оплатив вход в VIP-зону. Смотрел вдаль… на танкеры, на волны, бьющие в бетонный волнолом, и напряженно размышлял.
Его напарник, с которым он провел вместе больше десяти лет – мертв, и он теперь совершенно один. Это чувство сродни с тем, как если бы у вас отрезали руку или ногу. Чувство пустоты и незащищенности преследовало его постоянно, и он не знал, что с этим делать. Ему больше никто не прикрывал спину.
Он снова вспомнил выпуск – в секретной академии его страны, готовившей оперативных агентов высокого класса. Их было восемь человек, и только на выпуске их поделили на первые и вторые номера, определили, кто будет руководить, а кто подчиняться. Кто будет младшим братом, а кто старшим – это было одно из любимых выражений в его стране, старший брат и младший, на эту тему было полно философских заключений. Конечно, его сделали старшим, а его напарника, выходца из бедной провинции, плохо образованного, младшим.
Он никогда не интересовался у него, какого ему было – вечно младшим, вечно подчиняющимся. И сейчас жалел об этом…
Когда они не смогли прорваться и услышали тяжелый вертолет, они поняли, что кто-то из них должен умереть. Их единственным не брошенным на стол козырем было то, что никто не знал про то, что их двое. И его напарник, не раздумывая ни секунды, согласился умереть за него. Хотя у них не было уже ни Родины, ни долга.
Ничего не было.
Какая-то волна все же перехлестнула через волнолом, и на дорожке осталась лужица, переливающаяся всеми цветами радуги – Каспий грязен до невозможности, тут идет добыча нефти, и потому в его воде полно нефтяных отходов. Ликвидатор зло сплюнул в эту лужицу и быстро пошел прочь…

Дирижабль перенес его в международный аэропорт Баку, где он и остался, переночевав в довольно средненьком отеле при аэропорте. На следующий день он носился по всему аэропорту, готовясь к десантированию. К счастью, Баку был устроен так, что если у тебя есть деньги, то договориться можно практически обо всем. Он был устроен так во времена Российской империи, когда этот город был одним из центров только начинающейся нефтяной лихорадки, он был устроен так при СССР, он был устроен так при независимом Азербайджане, и он устроен так же при Туране, новой империи турок. Несмотря на то что законы в Туране были суровые, свирепствовала военная диктатура – ему без проблем продали парашютную систему, оставшуюся от американцев, кажется. А когда он назвал имя Бадоева – то ему быстро продали и все остальное.
Наконец он договорился об опасном полете с владельцем «Цессна Град Караван» – этих самолетов тут было очень много, они использовались в основном для вывоза людей с Халифата, а также для транспортировки контрабанды. С дополнительным баком в салоне он вполне мог дотянуть до того места, где намеревался прыгнуть с парашютом Ликвидатор, а потом вернуться назад.
Владелец самолета – веселый усач, не следивший за языком, – затащил его в кафе, где кушали пилоты и технический персонал. Им подали кюфту с острым соусом, и они ели, сидя за угловым столиком, а усач, размахивая руками, рассказывал про житье-бытье…
– Так ты, значит, мусульманин?
Ликвидатор отрицательно покачал головой.
– Ну и правильно. Я тоже мусульманин был, у меня родители мусульмане, а сейчас – нет.
Усач резко отмахнул рукой.
– Да простит меня Аллах, я по-прежнему верю в него, но я не мусульманин больше. Чтобы такое, как там было, у нас… нет.
– А что – там?
– Там? – усач сказал несколько слов на родном языке, видимо, ругательных. – Там… слов не найти что. Вся мразь, какая только там была, каждый ограш теперь орет, что он мусульманин. Никаких тюрем нет – это потому, что все, кто должен быть в тюрьме, сейчас на воле. Все с оружием, полный беспредел. Рабами торгуют, всем торгуют. Голод, от голода люди каждую зиму умирают. А у амиров и всяких там больших людей виллы – таких раньше не было. Несколько гектаров, заборы, охрана стреляет во всякого, кто подойдет. Ну вот, и где справедливость по-твоему, а? Где она – справедливость?
Ликвидатор пожал плечами.
– То-то и оно. Нет ее. Нет больше в исламе никакой справедливости. Старики говорят – при русских лучше жилось…
Сам Ликвидатор пришел к исламу в зрелом возрасте, осознанно, видя в нем как раз религию, которая позволит победить наконец несправедливость. Увы… он все больше и больше убеждался в том, что был не прав…

– Можешь прыгать! – проорал пилот, обернувшись на мгновение. – Вышли в район сброса!
Ликвидатор кивнул и еще раз ощупал парашют. Он прыгал без напарника, по-настоящему проверить было некому, к тому же крайний раз он прыгал с парашютом четыре года назад. Но навыки, вбитые один раз, не забываются. Тем более если их вбивали в училище его страны.
Тем не менее все его оборудование не имело с его страной ничего общего. Парашют был американский, каким пользовались ее десантники, – модель «RA-1 advanced ram-air parachute system». Парашют как парашют, ничего необычного – ни ранца с электродвигателем за спиной, ни автоматического привода; но ему ничего из этого и не надо – все эти прибамбасы для опытных десантников, а ему нужно просто прыгнуть. Автоматическая винтовка была российской – «СР3М Вихрь» с глушителем и термооптическим прицелом. Пистолет он взял местного производства – в оригинале стандартный «Кольт-1911» с глушителем, лазером и коллиматором на прицельной планке – такие производились здесь для рынка США, когда этот рынок существовал.
Из остального он купил, что было в наличии, примерно собрав тот комплект, какой был в его времена в спецназе его страны для решения разведывательных задач. Например, ему не удалось купить адаптивный камуфляж типа «хамелеон», и он обошелся обычным «горным» OCP, которого тут было полно после отступления американской армии из Афганистана. Ботинки он купил прыжковые, последнего поколения, с адаптивной амортизирующей стелькой и поддержкой, состоящей из адаптивного полимера – гибкий в обычном состоянии, при сильном ударе он моментально затвердевал, частично амортизируя и не давая сломать лодыжку в случае «плохого» приземления, – это был тот же материал, из которого делали гибкие бронежилеты, наноброня. Нашлось приличное термобелье. Не было нормального шлема – но он купил операторский, предназначенный для съемок прыжков с парашютом – он был прочный, и на его разъем отлично вставал ночник, свет или термомонокуляр – это потому, что разъемы были стандартные, как для гражданской эвент-камеры, так и для военных девайсов. Бронежилеты тоже были – в конце концов, бронежилеты нужны были всем. Он остановился на обычном плейт-кэрриере с плитами из высокомолекулярного полиэтилена южнокорейского производства – при минимальном весе они останавливали пулеметную пулю. А вот магазины он разместил не на кэрриере – его он вообще оставил свободным, – а на тактическом поясе. В спецназе у них были разгрузочные жилеты, но уже на вольных хлебах он пришел к выводу, что крепить снаряжение надо на поясе, а весь «фронт» оставлять голым – для того, чтобы иметь возможность ползать, прижимаясь к земле. На поясе он разместил четыре универсальных подсумка русского производства – они вмещали тридцатки «Вихря» и надежно удерживали их, подсумок-админку для навигатора и всего прочего и сбросник – только идиот игнорирует сбросник и теряет в итоге либо время, либо магазины. Рюкзак он купил тоже русского производства – универсальный, на пятьдесят литров, по заверениям продавца, такие использовались русским спецназом ГРУ, что в этом регионе было стандартом качества. Все снаряжение он упаковал в парашютный грузовой контейнер, оставив при себе (на случай потери грузового контейнера) только оружие, два магазина к нему и несколько пачек патронов.
Как это обычно и бывает, над горами бродил ветер, поэтому легкую «Цессну» покачивало в воздушных течениях. Точки приземления не было видно, сплошная пелена облаков, из которой торчали уродливые горные пики, покрытые снежными шапками в любое время года. Альпинисты туда больше не ходят – говорят, что горные вершины собрали на себя радиоактивные осадки, которые шли после войны, когда больше года вообще люди не видели света. Так это или нет – никто не знал и проверять на себе не собирался. Обжитыми были только районы ниже уровня облаков.
Перед тем как отделиться от самолета, он активировал небольшое взрывное устройство – оно сработает через полчаса. Свидетели ему не нужны, а то, что этот кретин говорил про ислам и про неверие, служило дополнительным подтверждением того, что этому человеку не стоит жить на белом свете.
Инша’Аллагъ…

Приземление – то, за что больше всего опасался Ликвидатор, прошло нормально, ему удалось подобрать площадку без валунов, а высокие ботинки с системой поддержки сделали свое дело. Нижний край облачности оказался достаточно высоко для того, чтобы он успел сманеврировать, а ночная оптика на шлеме помогла с подбором площадки. Он упал на бок и замер, рядом валялся контейнер и медленно оседал купол.
Все…
Он выхватил пистолет и замер. Но никто к нему не бежал, никто не кричал, никто не стрелял в него. Было тихо, совершенно темно из-за туч и спокойно.
Выждав десять минут, он потянул на себя купол, сворачивая его. Парашют сделал свое дело, теперь его необходимо было спрятать…
Спрятав парашют в расщелине, он распаковал грузовой контейнер и быстро, очень быстро, снарядился. В спецназе его страны на это был норматив пять минут, он обошелся за четыре, потому что снаряжение сделало большой шаг вперед, и тот же боевой пояс можно было надеть за гораздо меньшее количество времени, чем разгрузку, а плейт-кэрриер надевался быстрее, чем бронежилет. Проверил радиационный фон – вдвое выше нормы, но сейчас это нормально.
На месте приземления он оставил активирующийся по сигналу маяк и, сверившись с компасом, пошел на север…

Место, где он приземлился, называлось Ферганская долина. Он не только знал его – он участвовал здесь в полевых выходах спецназа, проводимых совместно со специальными подразделениями принимающей его страны. Средняя Азия очень интересовала его страну по двум причинам. Даже по трем. Первая – еще со времен СССР здесь была создана достаточно мощная базовая инфраструктура, в регион коммунистическим правительством Москвы были вложены огромные деньги. Следовательно, задача колонизации региона становилась намного дешевле, чем, к примеру, в Африке, где многое приходилось делать с нуля. Разница была в том, что из Африки колонизаторы ушли в шестидесятые, а русские отсюда – только в девяностые, они успели сделать намного больше, а местные дикари не успели все разрушить. Хотя постарались. Второе – в этих местах были и крупные залежи стратегически важных для его страны полезных ископаемых, причем для их транспортировки не требовалось пользоваться контролируемыми США водными путями, и были огромные возможности для гидроэнергетики – местные быстрые реки и узкие ущелья давали возможность построить целые каскады гидроэлектростанций и экспортировать электроэнергию в его страну. Наконец третье – эти места прямо граничили с его страной и отлично подходили для расселения, в то время как в Африку, где они тоже вкладывались, существовал только один путь – водный. Который мог быть перекрыт американскими кораблями в любой момент…
У него были… сложные чувства относительно этой земли. Как и все люди его народа, он был патриотом и не принимал того, что эта земля, в которую его страна вложила столько денег, на которую они рассчитывали, теперь принадлежит варварам, а они сами потеряли часть своей территории и вынуждены сражаться за Восточный Туркестан. С другой стороны, он заключил контракт и должен был его выполнить. С третьей стороны, он принял ислам и сейчас находился на дар аль-ислам, земле ислама…
Поглощенный собственными мыслями, он едва не прозевал нападение. Он шел по узкой скальной полке, отделяющей два относительно ровных куска дороги, а тварь… видимо, одичавшая пастушья собака, из-за радиации примерно в полтора раза больше обычной собаки, решила, что идущий по скале человек – самый безопасный способ разжиться мясом…
И просчиталась.
Ликвидатор был настороже всегда. Как и все люди его народа, он был очень неплохим рукопашником… в его стране рукопашный бой был настолько популярен, что его «демилитаризованные» варианты использовались в качестве общей гимнастики, а некоторые виды были запрещены по причине того, что их клубы превратились в сходняки диссидентов. Его страна долгое время была оккупирована, а если и была свободна – то свобода эта была относительная. Феодалы боялись многочисленного «черного» народа и запрещали носить любые типы оружия. На дорогах и в лесах действовали многочисленные банды, выйти за пределы поселка уже было небезопасно. Потому его народ разработал и отточил до совершенства целое созвездие стилей восточных единоборств. И он с детства учился ушу, а потом сменил его на японское айкидо. Ему понравился стиль айкидо – не противопоставлять силу силе, а использовать силу врага против него самого. Он только в армии начал изучать и ставить удары, до тех пор занимаясь лишь бросковой техникой. И в ней достиг изрядного совершенства.
Когда вонючий, мохнатый ком молча бросился на него сверху, первым делом он принял максимально низкую и устойчивую позу, он просто сел на задницу, имея в качестве точки опоры еще и рюкзак. Руки с зажатой в них винтовкой он резко выставил вперед, принимая на них собаку, вес которой был больше его веса. И когда собака ударилась грудью о руки с винтовкой, он не стал отбрасывать ее и готовиться к дальнейшей схватке – не противопоставляй силу силе, а используй силу врага против него самого. Он немного спружинил руками – и резко повел руки влево, прогибая левую и давая максимальный толчок на правую. Собака взвыла, лязгнула зубами впустую и попыталась зацепиться лапами, но не смогла – сила инерции ее же броска действовала против нее самой. Он просто сбросил ее с тропы и собака, издавая нечто среднее между скулением и визгом полетела вниз, на камни.
Яме.
На нем не осталось ничего, кроме слюны да немного шерсти от собаки…
Он перехватил винтовку и осмотрел тропу, отметив, что руки болели – все-таки принять на руки удар атакующей твари весом за сто килограммов непросто. Но на тропе больше никого не было…

Тех, кто ему был нужен, он увидел утром…
Конечно же, он их увидел, а они не увидели его…
Моджахеды…
Было время, когда он сражался против них в составе своего подразделения. Было время, когда он сражался вместе с ними, превращал сборища ничего не умеющих, но готовых сражаться и отдавать свои жизни людей в спаянные пролитой кровью джамааты. Все это было.
Сейчас он видел в прицел своей винтовки пять человек и видел, что самому старшему из них лет двадцать пять, не больше. Он видел, что они худы, трое из них не имеют нормального снаряжения. Только у одного есть настоящий автомат, а у одного он не видел оружия. Вообще никакого. Он мог убрать их пятью точными выстрелами и пойти дальше. Будь на его месте любой из его подразделения или из его русского аналога – а у русских к мусульманам кровная месть, – они бы так и сделали и пошли дальше.
Он видел, что чем больше на тех или иных землях «совершенства таухида», тем хуже там воины. В Латинской Америке воины Аллаха передвигаются на машинах, у них есть автоматы, пулеметы, ракетные установки, сами они сыты и могут даже содержать агентуру и давать деньги людям, с тем чтобы те их поддерживали. Но там нет совершенства таухида, там оно только должно наступить. Здесь оно наступило уже давно – и вот они. Воины армии Аллаха. Нищие, голодные оборвыши с одним автоматом на всех. Что они могут сделать против солдата спецназа.
Но он все равно учил их. И был на их стороне. Потому что знал – за ними будущее.
Он помнил деда. Его дед еще верил в революцию и в равенство людей на земле. Отец – уже нет, хотя был членом той же партии и, более того, членом ее Центрального Комитета. Дед однажды сказал, что у них была мечта – но их же собственные дети извратили ее и стали худшими ревизионистами из всех, каких он только видел и с кем приходилось бороться. Он сказал, что как только молодой человек стал мечтать не о справедливости, а о машине «БМВ» – революция умерла.
Сказав это, дед заплакал.
Дед позволил ему увидеть тупик. А он сам – Ликвидатор – был очень умным, он получил отличное образование – он нашел выход. Современный потребительский мир не подлежит изменению, его надо опрокинуть во что бы то ни стало. И для этого можно использовать кого угодно. Нищие и угнетенные массы – орудие истории, и неважно, что их ведет к цели – вера в справедливость или вера в Аллаха Всевышнего. Раз вера в Аллаха Всевышнего – так тому и быть, он сам принял радикальный ислам и встал на джихад. Неважно и то, как называется борьба: джихад так джихад. Важно то, что новый мир можно построить лишь на обломках мира старого. И чтобы строить с гарантией – надо было снести старый мир до основания. Чтобы все были равны и различий не было. Чтобы не было ничего старого, за что могли бы цепляться. Если это называется совершенством таухида – пусть называется, так тому и быть. И только тогда, на пепелище, когда все равны – и начинать строительство нового, справедливого мира…
Он, получивший классическое школьное образование, иногда задумывался над тем, что такое Россия. Именно из-за России совершенство таухида до сих пор не воцарилось на территории всей Европы. Россия встала на пути истории, как делала это всегда – от Чингисхана до Гитлера. Россия не дала истории совершить свой замысел, стала преградой на пути вод разлившейся ее реки. Он знал русских, участвовал в совместных учениях с ними, тренировался с ними – их отряд спецназа посылали в Россию перенимать опыт. Он помнил русских – угрюмые и жестокие люди, не имеющие и не желающие иметь никакой исторической миссии, но имеющие звериное чувство собственности к своей земле и такое же чувство свободы – они могли покориться одному из своих, но никогда не покорились бы чужому. Почти что варварское племя. Они были и цивилизованными, и варварами одновременно – так стоять в бою, как стоят они, мог только варвар, они готовы были умереть все до единого, но не отступить. И их было много – слишком много, чтобы перебить до последнего человека и идти дальше. Иногда Россия казалась ему камнем, лежащим на теле всего континента, и положил этот камень сам шайтан.
Но и этот камень рано или поздно будет изгрызен текущей водой и стерт в пыль. Планы шайтана ущербны, усилия кяфиров – тщетны. Религию Аллаха невозможно остановить. И вот эти вот голодные бачата – именно они сокрушат камень. Потому что их много. И им – нечего терять. Пусть погибнут миллиарды – но камень будет сокрушен в пыль.
Он поднялся из-за камня.
– Эй! Эй, эй!
Его заметили. Один упал на колено.
– Мир вам именем Аллаха!

Ферганская долина. Медресе. 23 сентября 2037 года

О том, что на патрули вышел и, похоже, что сдался неизвестный, амир Ильяс узнал между первым и вторым намазом.
Как и обычно, он проснулся потемну, по сигналу будильника часов и отстоял первый, ночной, самый благотворный намаз – и начал готовиться к очередному дню в медресе, как вбежал Булавди, чеченец, выходец из семьи сосланных, оставшихся в Средней Азии, и сказал о том, что патруль поймал кого-то.
Амир Ильяс пробормотал ду’а, приличествующее случаю, и отправился посмотреть.

Через несколько минут он уже стоял в здании, используемом как лекционный зал для лекций по шариату, и задумчиво держал в руках автомат «Вихрь». Он знал, что это такое – его использовал русский спецназ для ближнего боя, очень опасная штука. Добавляло беспокойства и другое – пистолет с глушителем, плейт-кэрриер, в нем плиты из высокомолекулярного полиэтилена, профессиональное снаряжение, рюкзак. Он уже видел все это, когда начался всеобщий джихад, русские были очень хорошо подготовлены, они воевали много лет, имели хорошее снаряжение и знали, что делать. Из моджахедов хорошее снаряжение имели афганцы, если афганец погибал – его снаряжение старались забрать другие, это было предметом склок и иногда даже разборок, потому что шахида полагалось хоронить в том, в чем он был на момент смерти. По этому поводу – допустимо или нет брать снаряжение шахида – выпускали фетву.
Кто нашел его?
– Группа Ибрагима нашла его, эфенди…
– Позови его сюда…
Дежурный вышел – и почти сразу вернулся с Ибрагимом. Он был вольным, а не рабом – сын пастуха.
– Ибрагим… – сказал амир Ильяс, – ты всегда делаешь то, что скажет тебе амир?
– Да, эфенди.
– Тогда почему твои штаны опять закатаны? Я говорил тебе и всем остальным так не делать или нет?
Здоровяк смутился, нагнулся, чтобы раскатать штанины обратно.
– Ты хочешь, чтобы тебя укусила змея, которых тут полно? Или скорпион?
– Нет, эфенди, я просто хочу, чтобы все видели мою приверженность Аллаху.
– То, что ты вышел на пути Аллаха, – лучшее свидетельство приверженности Аллаху, а спящий моджахед – в глазах Аллаха лучше того, кто делает намаз в своем доме. Теперь расскажи мне о том, кого вы поймали. Как это произошло?
– Мы увидели, как он на нас идет, прицелились в него и крикнули…
– Подожди. Вы сидели в засаде и увидели, как он на вас идет? Или он вышел перед вами на дорогу?
Здоровяк подумал.
– Скорее он вышел, эфенди. Он был на тропе, там есть валун и там всегда темно даже при лунном свете. Клянусь Аллахом, если бы вы не учили нас – мы бы сразу начали стрелять.
Амир Ильяс кивнул.
– Он смотрел на вас или сидел спиной к вам?
– Он смотрел на нас. Мы вскинули оружие и спросили, кто он.
– А он что ответил?
– Он ответил «Ла Иллаха илля’Ллагъ». Мы решили его не убивать, если он мусульманин. И отвести его сюда.
Амир Ильяс почесал бороду.
– Это может быть опасно. Вы уверены, что за вами не шел еще кто-то? Так враги могут попытаться выяснить, где наше медресе.
– Один из нас постоянно смотрел назад, эфенди, и там никого не было. – Здоровяк помолчал и добавил – Простите ради Аллаха, если мы сделали что-то не так.
– Вы все сделали правильно. Он еще что-то говорил?
– Да, эфенди. Он спросил, не мы ли талибы и учимся в медресе у амира Ильяса, известного своей праведностью. Мы ответили, что да, это так. Он сказал – тогда отведите меня к нему.
– Он упомянул мое имя? Это точно?
– Да, эфенди… ваше имя известно по всей долине, вас знают как праведника и воина, идущего по пути Аллаха… Мы не удивились…
– Напрасно… не стоит гордиться. Гордость ненавистна Аллаху.
– Да, эфенди…

Неизвестный содержался в зиндане, одном из многих, которые они откопали в учебных целях, чтобы знать, как строить укрытия на местности. Около входа в зиндан с автоматом стоял моджахед, и амир Ильяс отметил, что это ошибка – их должно было быть как минимум двое. Надо будет сказать про меры безопасности на новом занятии…
С первого же взгляда амир Ильяс понял, что перед ним нерусский. Совсем не то телосложение, мышцы плоские, не выпуклые. На плече – следы от свежих ожогов, на лице – тоже что-то есть и по всему телу – едва заметные белые линии. Это могли быть операции или еще что-то. Волосы короткие, черные. Бороды нет, хотя явно неизвестный не брился как минимум неделю. Глаза… похоже, раньше были у́же, чем сейчас. Он походил на метиса, помесь европеоидной и монголоидной рас.
– Ты понимаешь на этом языке? – спросил амир Ильяс по-русски.
– Да, как и на многих других языках, – ответил незнакомец. Он содержался в одних трусах, даже носки отняли.
– Покажи свои пальцы.
Опасаясь брать руку незнакомца в свою, амир посветил фонариком. Так и есть – лазерная шлифовка. Отпечатки пальцев после такой процедуры не остаются.
– Аллаху Акбар, – сказал амир Ильяс.
– Мухаммед Расуль Аллах, – сразу же ответил неизвестный.
– Ты правоверный? Веришь ли ты в Аллаха, единственного, достохвального, у которого нет сотоварища?
– Да, я верю в Аллаха Всевышнего и в известие о Часе и Дне.
– Тогда скажи… девятую суру.
– Аллах и Его Посланник освобождены от договоров, которые вы заключили с многобожниками, – заговорил незнакомец, – посему странствуйте по земле в течение четырех месяцев и знайте, что вам (многобожникам) не сбежать от Аллаха и что Аллах опозорит неверующих…
Амир Ильяс выслушал до конца девятую суру, помолчал, размышляя.
– Тебя прислал Ислам? Или алим?
– Я не знаю, о ком вы говорите.
– Тогда зачем ты сюда пришел?
– Вы амир Ильяс – праведник? – вопросом на вопрос ответил гость.
– Да.
– Вы видели мое оружие?
…
– В моих силах доставить сюда семьдесят тонн такого же. Если мы договоримся, то парашютирование состоится завтра вечером.
– Ты не ответил на мой вопрос – кто ты?
– Я правоверный. Надо ли тебе знать больше?
– Хорошо, – решил амир Ильяс, – если ты правоверный, то скоро время намаза. Ты встанешь на намаз вместе со мной и прочитаешь его от начала и до конца. После этого я решу, стоит ли тебе доверять…

Ферганская долина. Медресе. Ночь на 24 сентября 2037 года

Незнакомец совершил намаз безупречно.
Помимо техники совершения намаза, амир Ильяс обратил внимание на еще одну вещь: в намазе, помимо обязательных его элементов, таких как ташаххуд, такбир или чтение первой суры Корана, Фатихи, верующие читают что-то еще из Корана, на свой выбор. Незнакомец произнес аят аль-Курси, а также несколько аятов из суры Ат-Тавба, призывающих к джихаду. В целом его намаз был точно таким же, какой совершил бы сам амир Ильяс, желая убедить кого-то в принадлежности к религии Аллаха и твердому намерению следовать по его пути – пути Великого Джихада, лучшему и самому прямому из всех путей в рай.
Это убедило Ильяса поверить незнакомцу. Хоть и не до конца…
А следующей ночью они выступили в путь и прошли совсем недолго – потом по указанию незнакомца поставили маяки и отошли. Через какое-то время они услышали глухой гул транспортного самолета, а потом увидели тяжелые десантные платформы, выплывающие из кромешной тьмы ночи…
И сейчас амир Ильяс сидел в своем доме, на толстом стеганом одеяле, которого ему было достаточно и для принятия пищи, и для сна. Напротив в точно таком же положении сидел незнакомец (это было еще одним доказательством того, что он мусульманин, у тех, кто не привык сидеть в обычной для всякого мусульманина позе, начинают затекать ноги и болеть колени), а между ними на столе стоял пулемет Калашникова производства две тысячи двадцать пятого года.
Амир Ильяс смотрел на пулемет и мрачно думал.
– В хадисе от Убай ибн Ка’ба, – сказал он, – сообщается, что однажды запасы его фиников уменьшались, и как-то ночью он решил их посторожить. Тогда он увидел кого-то подобного совершеннолетнему юноше, с которым он поздоровался и спросил: «Кто ты, джинн или человек?!» Тот ответил: «Джинн». Убай сказал: «Протяни мне свою руку». Когда он протянул ему свою руку, он обнаружил, что его рука подобна лапе собаки с собачей шерстью. Убай спросил: «Так созданы джинны?!» Он сказал: «Джины знают, что нет среди них сильнее меня». Убай спросил: «Что тебя привело?» Он сказал: «До нас дошло, что ты любишь давать садаку, поэтому мы пришли, чтобы взять у тебя еды». Убай спросил: «Что нас защищает от вас?» Джинн ответил: «Аят аль-Курси из суры „аль-Бакъара“. Кто прочитает этот аят утром, тот будет защищен от нас до вечера, а тот, кто прочитает его вечером, будет защищен от нас до утра». Когда рассвело, Убай пришел к пророку (мир ему и благословение Аллаха) и все ему рассказал, на что посланник Аллаха (мир ему и благословение Аллаха) ответил: «Он сказал истину, хоть он и скверный!
Амир Ильяс помолчал и продолжил:
– Стоит ли мне прочитать аят Аль-Курси, чтобы избавиться от тебя? Или не поможет даже это?
– Почему же ты считаешь меня скверным? – спросил незнакомец. – Разве я не дал тебе того, что вам так не хватает, – оружия? Поверь – этот самолет может быть вовсе даже не единственным. Все зависит от того, как мы договоримся.
– Это оружие, – сказал амир Ильяс, перебирая четки, – предназначено на погибель нам. Только не все это понимают. Его недостаточно для того, чтобы унизить и сокрушить кяфиров. Но его достаточно, чтобы вызвать кровную вражду между нами, мусульманами, и затопить Халифат кровью. Я много думал о том, что мы есть, и пришел к выводу, что только малое количество оружия в наших руках не дает разразиться кровной вражде между нами, пусть мы и все любим Аллаха. Теперь, – он показал на пулемет, – оно у нас есть.
– Оно есть не только у вас. Те, кто торгует харамом, тоже имеют его вдоволь, и ты это прекрасно знаешь. Твои рассуждения, амир, подобны рассуждениям о том, что оружие убивает человека. На самом деле человека убивает человек и богобоязненность – лучшее, что не позволяет нам свалиться к дикости и джахилии.
– Расскажи про себя, – попросил амир Ильяс, – только говори правду. Я узнаю ложь. Благодаря Аллаху.
– В этот нет необходимости. Я и так скажу правду. Я родился в Китае в хорошей семье, учился, потом пошел служить в армии. Служил в войсках специального назначения, потом перешел в специальную группу, подчиненную напрямую Главному разведывательному управлению штаба НОАК, прошел курс подготовки секретных агентов. После того как нам приказали убивать наших сограждан, вся вина которых была лишь в том, что они были мусульмане, я прозрел и осознал, что совершаю преступление. Я тайно принял ислам, но они узнали об этом и попытались меня убить. Это им не удалось, я бежал в Гонконг, потом – в Малайзию. Там я какое-то время изучал шариат, недолго – и окончательно избавился от всех признаков джахилии и встал на джихад. Джихад является моим путем вот уже пять лет.
Амир Ильяс продолжал перебирать четки. Сказанное сильно походило на правду – если ты собираешься врать, то никогда не скажешь, тем более здесь, что служил в спецназе Китайской народной армии. Здесь за это могли убить на месте, даже несмотря на то, что при принятии ислама человеку отпускаются все грехи джахилии, какими бы они ни были.
– На каких фронтах джихада ты сражался?
– Какое-то время я просто убивал кяфиров. Потом сражался в Латинской Америке. Теперь приехал сюда.
– Кого из амиров ты знаешь?
– В Латинской Америке я сражался с амиром Хасабом и амиром Аль-Нуром.
Про первого амир Ильяс ничего не слышал. Про второго слышно было даже здесь, он был отставным офицером мексиканского спецназа, принявшим радикальный ислам и взявшим имя Аль-Нур, что означает «свет». Перед тем, как США рухнули, в разыскных списках он шел под номером три, сразу после наиболее авторитетных амиров Аль-Каиды.
– И они могут сказать слово за тебя?
– Да, если вы свяжетесь с ними.
– Под каким именем ты был им известен.
– Аль-Шишани.
– Аль-Шишани? Чеченец?
– Мне приходилось скрываться. Никто не подумает, что я не чеченец, если я возьму себе такое имя…
Амир Ильяс отложил четки в сторону.
– Зачем ты здесь? Против кого ты сражаешься?
– Прикажи принести мой телефон – и ты все узнаешь.
Амир Ильяс крикнул одного из своих учеников и приказал принести телефон, который был у незнакомца. Когда требуемое было исполнено – незнакомец покопался в памяти телефона и вызвал на экран какую-то фотографию. Положил телефон перед амиром.
– Вот этот человек…
…
– За ним я веду охоту вот уже два года. Он русский, бывший спецназовец, сейчас организовал торговую фирму и поставляет сюда китайские товары и зарядные устройства для их питания. А вместе с этим он поставляет оружие наркомафии. Его партнер по всем нечестивым делам здесь – некий амир Ислам, очень авторитетный человек, промышляющий наркоторговлей, работорговлей и всем, что может принести доход. Ему он поставляет оружие по минимальной цене. Много оружия из Китая, очень хорошего, качественного, по цене намного меньше, чем он мог бы за него попросить. Но он знает, что делает. Это все для того, чтобы через некоторое время наркомафия подняла мятеж против шариата и уничтожила всех правоверных, которые не согласятся подчиниться. Происходящее сейчас севернее, в горах, – это тоже его план и его люди.
…
– Я убил его женщину – а он убил моего друга и напарника. И еще несколько правоверных, которых я нанял, чтобы убить его. Он знает что-то про меня. А я знаю про него. Кто-то из нас умрет, и кто – ведомо только Аллаху.
Амир Ильяс не отрываясь, смотрел на фото. На нем был изображен его взводный…
Аллаху Акбар…

Ойли Рокс. 30 сентября 2037 года

Если вы думаете, что я нанял несколько ребят покрепче, прикупил на черном рынке несколько пулеметов, бронированную машину и пошел напролом – вы сильно ошибаетесь.
Во-первых, Ойли Рокс – не то место, куда можно ломиться напролом. Я все-таки не последний человек в индустрии частной безопасности и знаю, о чем говорю.
Система безопасности состоит из человеческого и технического компонента. Точное число человеческого компонента мне не известно, его не раскрывают – у них собственная частная служба безопасности, которая работает только на них и имеет лицензию даже на боевые самолеты. Но это никак не менее пятнадцати тысяч человек. Команда интернациональная – но никого местных, американцы, русские, британцы, обязательно с боевым опытом локальных конфликтов. Детективы – бывшие сотрудники ФБР, ЦРУ, Скотланд-Ярда, французской полиции. Все имеют право на оружие, и оружия этого у них вдоволь. Закупают самое современное. И, само собой, на тренировки не жалеют ни времени, ни материальных ресурсов.
Вдоволь у них и практики. По законам этого островного города-государства любой резидент имеет право на любую помощь со стороны города – платно или бесплатно, это решает городской совет, и это зависит от личности резидента и стоимости купленной недвижимости, но помощь предоставляется всегда. То есть если тебе нужна частная армия – город тебе ее предоставит. За деньги или бесплатно – но предоставит. А учитывая то, что в городе живут несколько сот тысяч резидентов и большая часть не местные, – проблем хватает. И все они решаются. Неважно как.
Технический компонент представлен боевыми и патрульными роботами всех видов и всеохватывающей системой наблюдения – камерами просматривается буквально все, как в Лондоне. На крышах высоток расположены зенитно-ракетные батареи с лазерным компонентом – для того чтобы сбивать чужие беспилотники без лишнего шума и не тратя ракет. Это и делается – репортеры не раз и не два пытались заснять город с беспилотного дрона-оператора, но их всегда сбивали без объяснения причин: папарацци здесь очень не в почете, тех, кто сует нос не в свои дела, выбрасывают моментально и без каких-либо шансов вернуться. Еще и трендюлей пропишут.
Это не считая того, что спецслужба ведет активную агентурную работу. Каждый, кто допущен к обслуживанию богачей в этом городе, имеет карточку с чипом, разрешение на работу и вообще на нахождение в этом городе. Получить эту карту стоит больших трудов, потерять можно в одно мгновение. Сами понимаете, что с работой плохо, и терять такую работу не желает никто. Поэтому местная спецслужба вербует обслуживающий персонал для наблюдения друг за другом, за подрядчиками, а возможно, и за домовладельцами. Конечно, это строжайше запрещено – но я сильно сомневаюсь, что те спецы, которые возглавляют службу, устояли перед искушением. В конце концов, каждый специалист в своем деле стремится к совершенству – а для агентурщика это совершенство заключается в том, что одна половина населения находящейся под контролем территории должна стучать на другую половину – и наоборот.
Так что стучат, стучат…
Но и у меня были кое-какие свои козыри. И главным из них было то, что я располагал деньгами, опытом и репутацией бизнесмена. А значит, и проблемы я был должен решать не как боевик, а как бизнесмен.
Потому я купил компанию.
Это была клининговая компания, с офисом в Баку, довольно известная на рынке, с устоявшимся клиентским пулом и долгосрочными контрактами, в том числе и на работу в Ойли Рокс. Уязвимость того же Ойли Рокс по сравнению, скажем, с воинской частью обуславливается тем, что Ойли Рокс – город, причем город для богатых – и здесь должна поддерживаться нормальная жизнь и иллюзия спокойствия и безопасности. Здесь нельзя строить безопасность как на военной базе или в тюрьме, нельзя не только обыскивать людей – но и лишать их обычного (то есть роскошного, для богачей обычный образ жизни – это роскошь) образа жизни. А это значило очень большое количество обслуги, всевозможного стремного и подозрительного люда – проституток обоих полов, пиарщиков, менеджеров, которые идут через город. И отследить, кто есть кто, ху из ху, было очень проблематично.
Схема операции рисовалась довольно простой.
У фирмы, которую я купил, был действующий контракт на обслуживание систем кондиционирования в Ойли Рокс, в том числе и в том здании, где жила Марина Степко – недвижимость, как и все, что у нее было, досталось ей от отца. Я отправил несколько человек из фирмы в оплачиваемый отпуск и принял на работу несколько других, в том числе и себя самого, по фиктивным документам. Мне доставили в Баку из Москвы все необходимое, включая два глушака и два израильских керамических пистолета, все это мы разобрали и спрятали посреди ремонтного оборудования так, что даже рентген вряд ли смог бы определить наличие чего-то постороннего в инструментах монтажников. Кстати, в качестве оружия, хотя и весьма своеобразного, можно было использовать и немного модифицированный монтажный пистолет – обычная принадлежность для ремонтников систем кондиционирования.
После чего нам оставалось только ждать вызова. Реального вызова – придумывать ничего нельзя, там работает интегрированная система безопасности, и любой вызов посторонних людей в город отслеживается системой, анализируется и передается на посты. Так что просто, без вызова въехать в город, даже несмотря на то что у тебя есть действующий контракт, нет, ни хрена не удастся. Да и смысла рисковать нет. Здание большое, и там рано или поздно должно что-то сломаться.
Вызов поступил примерно в середине дня – пиковый час нагрузок, жара – и именно в это время и должно что-то сломаться. Наша компания приняла вызов, мы с Алексом спустились вниз, к нашему «Тофашу», – это та же «Газель», только лицензионной туранской сборки, и покатили по вызову, Алекс – на водительском месте, я – на пассажирском.
Ойли Рокс располагался совсем недалеко от Баку, севернее… собственно, сами бакинцы считали этот город частью одной агломерации «большой Баку», хотя юридически они даже не находились в одной стране. Немного потолкавшись, мы выехали на аж десятиполосную автостраду, которая специально была построена в рамках проекта Ойли Рокс, и встали в ряд, делая комфортные сто километров в час и никому не мешая.
Алекс рулил… как и все снайперы, он был молчалив и не доставал разговорами – я тоже молчал и думал. Нет… я повидал всякое и привык ко всякому… вон, додумалась же телка из Нижнего Новгорода стать мусульманкой в семнадцать лет, чтобы сниматься удачнее, но тут было что-то, что не давало мне покоя. Какого черта мажорке, которой и тридцати-то еще нет, папиной дочке, которая нуждалась не в ласке и понимании, а в регулярном ремне, становиться исламисткой и убийцей. И это несмотря на то, что она уже побывала в плену, причем в нецивилизованном Йемене, и знает, что это такое.
Шлюха – и ваххабитка. Ну, как-то не соседствует это в одном человеке, хоть убей. Да, я знаю, что среди мусульман, исповедующих ваххабизм и усамизм, есть те, которые дают клятву тайно сражаться с врагами Аллаха… это что-то вроде иезуитов в христианстве, им разрешено пить спиртное, носить короткие юбки, заниматься развратом и делать все прочее, что помогает затеряться в крупном городе и эффективнее совершить теракт. Вот только Марина Степко вовсе не похожа на человека, который вообще во что-то верит.
– Подъезжаем…
Видна была арка над дорогой… это КП. Там, наверху, камеры, автоматически фиксирующие номера, и, скорее всего, пулеметы. Хотя бы электромагнитные пушки для остановки автомобилей. К тому времени, как только мы подъедем, о нас уже будут все знать…
Я натянул на лицо маску… в новом мире есть тоже что-то хорошее. Маску можно носить постоянно, ссылаясь на страх перед радиоактивной пылью или многочисленными эпидемиями. Никто лишних вопросов задавать не будет – в то время как до войны появление в маске в публичном месте сразу бы вызвало интерес.
Алекс тоже натянул маску.
Очередь продвигалась довольно медленно, но ритмично – сразу было видно, что действия охраны отработаны до автоматизма. Охрана делилась на две категории – одна, собственно, осуществляла досмотр, вторая присматривала за первой и прикрывала ее. Отличалась охрана Ойли Рокс совершенно нетипичным камуфляжем – белым с черным, причем белый явно доминировал. Весь обслуживающий персонал, допущенный в город, также должен был носить все белое – и потому город, точнее его рабочая часть, напоминала фильм «Звездные войны».
Когда дошла очередь до нас, к нам подступили с двух сторон. Если посмотреть вправо и вверх, то виден и стрелок с кейсовой винтовкой и цилиндром лазерного шокера под цевьем. У этих, похоже, только шокеры…
– Ваша карточка, сэр…
Уже по этому можно сказать, кто ставил охрану. Американцы и – я точно знаю, что тут есть израильтяне.
Справа и слева от нас были видны громадные параллелепипеды бетонных зданий. Это не заводы, а стоянки – те, у кого машины с ДВС или дизелем, оставляют их там. Эти штуки надстроили уже позже, первоначально стоянки планировались только подземными, но потом стало катастрофически не хватать места. На крыше тут вертодромы.
– Смотрите на метку, сэр, и назовите свое имя. Без отчества, пожалуйста.
– Борис Гриблов.
Придурка, который эту фамилию придумал, прибил бы.
– Идентификация завершена, сэр, можете ехать. Не забудьте переключить свое транспортное средство в полностью электрический режим, за выбросы выхлопных газов на территории Ойли Рокс положен крупный штраф или конфискация транспортного средства. Проезжайте, сэр…
Да, с радостью.
Кстати, для тех, кто думает, что тут на пропуске лохи стоят, спешу вас огорчить: это не так. Они только выглядят полными тормозами, которые так и просятся на то, чтобы их заменить роботами. На самом деле их обучают специалисты по поведенческим реакциям, причем хорошие специалисты, и любые признаки того, что что-то неладно, они сразу заметят. На пропуске должен стоять именно человек, а не машина для считывания сетчатки глаза, на этом нельзя экономить.
Только меня тоже обучали специалисты по поведенческим реакциям. И получше…

За КП дорога сразу двоилась, вперед уходила «хозяйская» дорога, с зеленью, с придорожными кафе, с лужайками, с высящимися впереди зданиями. Нас ждала преисподняя, входы в которую были справа и слева от трассы. Жерло бесконечности, твою мать. Классовый антагонизм тут дошел до того, что обслуживающий персонал и техника перемещались по отдельным дорогам, даже если хозяйские, или «мастер-дороги», как их тут называли, были пусты.
Нет, я не коммунист и не жду вселенского равенства. Просто всему есть предел, понятный даже тем, кто и сам много чего в жизни достиг. Здесь они, кажется, его превзошли. Люди есть люди, кем бы они ни были.
Мы свернули влево и покатили по тоннелю, ярко освещенному световыми кристаллами. Система уже автоматически распознала нас и загрузила в память нашего навигатора программу-проводник, которая должна была довести нас точно до места ремонта, «Газель-Тофаш» совершенно бесшумно катилась в потоке самосвалов и иной строительной техники – здесь постоянно строили, потому что, по признанию многих, это было последнее нормальное место на земле. Тоннели троились, двоились. От скуки можно было уснуть, если не помнить о том, что мы собирались сделать.
Кстати, если подходить к делу формально, с юридической точки зрения, удивительно, но в Ойли Рокс, городе-государстве, нет уголовного кодекса. Нет уголовно-процессуального кодекса. Нет уголовно-исполнительного кодекса. Нет судов, занимающихся уголовными делами. Или они есть, но мы о них ничего не знаем. Если в гражданском законодательстве был полный порядок – действовало гражданское право кантона Цюрих, Швейцария, то уголовного права как бы не существовало вообще. Здесь не совершаются преступления? Очень сомневаюсь.
Короче, мы на темной земле…
– Подъезжаем…
Повинуясь указателю, мы свернули с трассы, перед нами поднялся шлагбаум, и мы въехали на стоянку для обслуживающего транспорта небоскреба Минас, в котором жила Марина Степко. Для тех, кто не в курсе, Минас означает «крепость» на дневнееврейском.
– Ну…
Мы толкнулись кулаками. Пошли…
Только не дергаться.
Выкатили из кузова большую площадку с набором оборудования и запасным кондиционером. Покатили к грузовому лифту. Мне удалось достать план здания, здесь через каждые пять жилых этажей – этаж функциональный, то есть тот, на котором расположена большая часть систем жизнеобеспечения жилых этажей. Грузовой лифт ходит как раз до этих этажей, остановить его на каком-либо жилом просто невозможно.
Но есть одно уязвимое место у этой системы – шахта грузового лифта, как и шахты пассажирских, проходят через все здание. И значит, попасть на жилые этажи, пользуясь грузовым лифтом все-таки возможно.
Еще одна ошибка проектировщиков – все системы безопасности и наблюдения здания обслуживаются тоже с функциональных этажей, система безопасности, по сути, приравнена ко всем остальным системам жизнеобеспечения здания – а это неправильно. Система безопасности и все выходы на нее должны стоять отдельно, в охраняемой зоне, даже если ценой этого будет потревоженный покой домовладельцев.
Вкатили тележку в лифт. Поднялись наверх, на тридцатом – пересадка, лифт не идет до самого верха. Там лифта ждали еще какие-то козлы, но на нас они не обратили внимания, как и мы на них. Мы работаем.
Они тоже.
Вышли – пятидесятый этаж, на самом верху – под нами. Проникнуть в него можно двумя разными способами – более радикальный я оставлю напоследок. Не будет портить чужое имущество без надобности.
– Я к пульту.
Алекс хлопнул меня по плечу и занялся нашей техникой. Я достал из кармана немного доработанный планшетник с запасным аккумулятором и направился искать серверную стойку системы безопасности. Поскольку я сам безопасник – найти проблем не составит… ага, вот она. Поехали…
Придурки защитили ее грубо и примитивно – колпаком с электронным ключом, но с этим проблем нет. Сканером мы просто устанавливаем точное положение ресивера – а потом подключаемся к нему дистанционно… вот так. Отлично. Просто немного больше мощности для передатчика нужно, и все – придурки не догадались сделать колпак экранированным, просто побольше стали. Это все я знаю по Лондону, не зря там работал. А системы безопасности там – откровенно хреновые, наши, русские, на порядок лучше, они даже в Букингемском дворце стоят. Причина этому проста – как-то раз я сказал разработчику системы безопасности, что его систему легко обойти, и нарисовал схему, как это сделать. Знаете, что он мне ответил? Он сказал – у нас в стране человек с такими знаниями, как у вас, грабить точно не пойдет, ему найдется работа и получше. А от обычных воров моя система защищает и стоит недорого. Оно, конечно, так. Это вам не Россия, где одна половина общества то и дело придумывает, как нагреть другую.
Ну, про то, что у меня есть мастер-ключ системы безопасности с электронным кодом, говорить не стоит, да? Я же подрядчик все-таки.
В планшете есть программа-взломщик, разработанная в целях потрошения счетов в банках, защита системы безопасности и наблюдения обычного дома для нее – не больше, чем ягненок для льва. Качаю все пять этажей… потом поставлю на повтор. Десять минут… нет, двадцать надо, с запасом – лифт медленно идет. Потом – поставим на повтор… и все о’кей.
Из любопытства переключился на квартиру Степко… опа… а она систему безопасности-то и отключила. Это хорошо, это супер. Можно весь этаж отключить – да охрана не поймет. Вряд ли все обитатели блока решат в одно и то же время потрахаться.
Посмотрел на часы… мандраж небольшой есть. Оставил писать… вернулся к Алексу, тот протянул мне глушак и собранный пистолет. Я сунул и то и другое за ремень.
– Как работаем?
– Тихо.
О’кей.
Лифт мы заблокировали просто – не дали до конца закрыться двери – дальше блокировка срабатывает, он не пойдет. Пока среагируют и вызовут ремонтников, пройдет время, тем более что остальные лифты работают. Вскрыли потолок и выбрались на верх кабины. Вот и нужный нам этаж – тут только два пентхауса.
– Ставь взрывчатку… я отключу.
– О’кей.
Алекс начал ставить взрывчатку – в этом-то и косяк, что если выхода на этаж с шахты грузового лифта нет, то сама-то шахта есть и пробить дыру в ней можно запросто. Я спустился обратно, обрубил запись и поставил на повтор. Потом вернулся обратно.
Дыра уже была пробита взрывным шнуром. Алекс протянул мне руку, и я быстро вскарабкался наверх, поставив часы на обратный отсчет по таймингу сделанной записи. Семнадцать с небольшим минут у нас есть, чтобы сделать дело и смотаться – потом рано или поздно заметят дыру или еще что.
Время пошло…
Мы выбрались в холл перед пассажирским лифтом – он, кстати, был отдельным от всех остальных лифтов и шел только на самый верх, в пентхаусы. И это была единственная общая площадка на всем этаже, все остальное принадлежало либо одному, либо другому владельцу самой дорогой площади мира. Сказать, что тут было роскошно… ну на этом уровне просто глупо говорить такое. В подобных домовладениях все бывает роскошным априори, и говорить можно только о стиле помещения. Старый стиль – это кожа, кадки с растениями, витражи из цветного стекла, старинные светильники, картины, дорогое дерево – примерно как в отеле «Негреско». Когда-то было – до тех пор, пока во Франции не ощутили вину перед бывшими жителями колоний и не впустили их в страну в большом количестве. Или современный стиль – светильники со световыми кристаллами, дорогое полированное дерево под пластик, хром и полированная нержавеющая сталь, кожа, этнические украшения типа африканских масок, робот-пылесос, мешающийся под ногами. Здесь все было по-современному.
Алекс достал мастер-ключ – карточку доступа как в отеле с системой взлома, мы взяли ее вместе с набором инструментов для взлома замков, потому что не знали, будет ли это кардридер или старинная замочная скважина. Оказалось, что это кардридер. Я достал глушак, Алекс провел карточкой по прорези кардридера, и дверь бесшумно распахнулась.
Огромная прихожая, белые стены, невидимое освещение – от краски такой свет бывает. На стене – черный флаг джихада и весьма своеобразная картина – автомат «АКМ», самый настоящий, каким-то образом помещен в дорогую картинную рамку. В общем-то все правильно – квартира эта куплена на деньги от торговли оружием. А вот флаг джихада, черный, с белой шахадой, – это, похоже, уже позднейшее дополнение. Интересно – гостей он шокирует? Или все нормуль? А почему бы и нет – молодая очаровательная наследница миллиардов имеет право на эпатаж. Та же Патти Херст, например, примкнула к похитителям и с автоматом в руках грабила банк…
Я быстро продвигался вперед, потому что не исключено наличие независимой охранной системы в доме, и она могла как раз и включиться вместе с открытием двери. Много не надо – достаточно виртуального экрана в каждой комнате, который дает картинку из прихожей всякий раз, когда открывается дверь…
Но, судя по звукам, обитателям этой квартиры было наплевать на все, кроме друг друга.
Пентхаус был построен не по-русски – огромные, перетекающие друг в друга пространства, без дверей, некоторые стены примерно по пояс человеку, они разделяют функциональные пространства – но в то же время сохраняется его единство. Я прошел прихожую – и оказался минимум в стометровой гостиной.
Ну, конечно.
Очаровательная мадемуазель Степко предавалась любви в объятиях темнокожего кавалера, видимо, из местного стриптиза. Прямо на полу. Потому и отключила систему наблюдения. Парень почуял неладное, но сказать ничего не успел – я вырубил его глушаком, и он обмяк на коврике рядом с камином.
И почему я не удивлен?
– Привет.
Мадемуазель Степко встала… ничуть не смущаясь своей наготы и пикатности всей ситуации. Потянулась к брошенному халатику.
– Не надо.
Держать себя она умела.
– Я хочу одеться.
– Перебьешься.
Алекс шагнул из-за спины, осматриваясь. Если здесь засада, то его пистолет будет как нельзя кстати.
– Что вам здесь надо? Вломились…
– Не надо разыгрывать, о’кей? Крайс мертв. И у меня есть вопросы.
– Мертв?!
– Только не надо. На меня это не действует. Поедешь с нами. Там поговорим.
– Можем поговорить и здесь. Честно, я не знала.
– Вот все и проясним.
– Вы не сможете вывести меня отсюда. И вы это знаете.
– Ну, почему же? Там за дверью – контейнер из-под кондиционера, а на нас видишь – униформа обслуживающей компании. Ты там как раз отлично поместишься. Конечно, после глушака будешь какое-то время страдать от головной боли, но… а ля гер, ком а ля гер.
Она облизала губы.
– С тобой я бы пошла и без этого. Ты крутой.
– Да пошла ты.
Я выстрелил – и мадемуазель Степко свалилась рядом со своим кавалером.
Алекс шагнул вперед, рассматривая пикантную мизансцену так, как если бы обнаружил свалившуюся в суп муху.
– Это она и есть?
– Ага. Ты этого п. а оттащи в ванную, да свяжи как следует, о’кей?
– Ну, он вряд ли п…р.
– Ну, альфонс…
– Оно так…

Пока Алекс тащил темнокожего жеребца в ванную – учитывая его вес и размеры, задача не из легких, – мне довелось выполнить работу попроще. Я достал и развернул спасательный комплект – свободная куртка и брюки из тончайшего полиэтилена, в сложенном виде в два спичечных коробка умещаются, но отлично хранящие тепло, их можно надевать и на голое тело, и поверх одежды, чтобы сохранить тепло, если ты, к примеру, замерзаешь. Одел мадемуазель Степко, особо с ней не церемонясь. Пусть она и последняя… но все равно, голой я ее не потащу.
Хотел ли я ее? А как сами думаете? Хотел… сбросить вниз, чтобы подольше еще летела. После Стаси… мне как-то не того. И даже после того, как я отомщу за нее, не уверен, что у меня когда-то что-то еще получится.
Вернулся Алекс.
– Нормально связал?
– Две полосы использовал. Не порвет.
– Тогда пошли.
Мы вышли обратно в холл, аккуратно притворили дверь. К счастью, сейчас вместо дверных глазков камеры, и потому лишнего никто не увидит.
Спустили вниз… был момент, когда она едва не выскользнула… чертов спасательный комплект, скользкий, как рыба, я это не предусмотрел. Поместили в муляж в виде кондиционера… конечно, немного тесно, но…
Проблемы начались на тридцатом этаже, когда мы переходили из лифта в лифт.
Рядом с нами был человек… короткая бородка и типичная для этого места белая одежда. Когда мы вошли в лифт, мне пришлось приложить усилия, чтобы втащить туда тяжелую тележку. И, похоже, проявился пистолет, который я держал за поясом, куртка в какой-то момент слишком плотно облегла тело.
В таких случаях есть два выхода – бежать или стрелять. С нами было еще двое в лифте… придется и их… раз они свидетели, а потом прорываться. Или бежать – в данном случае, надеяться, что после того, как мы выйдем из лифта, этот козел не подойдет к первому попавшемуся охраннику и не расскажет о том, что видел. Если он это сделает – мы имеем все шансы узнать, почему в этом месте нет ни судов, ни уголовного кодекса.
Я не сделал ни того ни другого. Вместо этого я склонился в его сторону и прошептал:
– Ла иллахи илла’Ллагъ.
Тот скосился на меня, потом незаметно вытянул указательный палец правой руки, не поднимая ее.
Все правильно. Аллах един.
– Рахмат, ахи… – сказал я ему, когда мы выходили из лифта.
Дальше наша судьба была в руках одного лишь Аллаха. Как и всегда…

Бородатый не настучал.
Мы прошли внешний контроль – к нам в кузов заглянули, но не нашли ничего такого, помимо ремонтного оборудования. Едва выйдя на трассу, мы тут же свернули вправо и въехали в огромное чрево крытой стоянки. Стоянка была полностью автоматизирована – на контроле мы оплатили корпоративной карточкой время стоянки – шесть часов – и покатились вперед, следуя проводнику-указателю, ведущему нас на свое место. Припарковались, Алекс вылез и отправился искать машину, которую мы тут запарковали ранее, купив место на целый месяц. А я остался у фургона, не веря, что все прошло так просто…

Есть!
Прибрежная дорога бросалась под колеса нашего «Лендровера Дискавери» с решимостью самоубийцы, один головокружительный поворот следовал за другим. Дорога была проложена у самой кромки воды, волны остервенело бились в волноломы, вздымаясь солеными брызгами и бессильно падая. Встречные машины метеорами пролетали мимо, превращаясь в размазанные разноцветные пятна на стекле. Мы держали под сто шестьдесят – самоубийство на такой дороге и почти предел для машины. Но другого выхода не было. Нам надо было как можно быстрее удалиться от Ойли Рокс и перейти границу.
Я достал из багажника кейсовый автомат «Берретт», включил прицел, поставил его на самотестирование. Чертова новая техника… остается только надеяться, что…
– Сзади вверху! – крикнул Алекс.
Картинка сзади была видна на мониторе перед водителем, и ничего хорошего она собой не представляла.
Дрон… 
– Просто веди машину…
Я знал, что это – за нами. В таких случаях нельзя успокаивать самого себя, это бессмысленно. Хотя бы потому, что дрон этот – явно из Ойли Рокс и за пределами города он вообще летать не должен.
Но летит.
На прицеле горела зеленая лампочка – тестирование завершено, исправно. Надеюсь, что пятьдесят патронов с вольфрамовым сердечником и три подрывных заряда сделают свое дело…
Вот же… сволочь.
Если вам говорят, что электромагнитные пушки, которыми сейчас полицейские пользуются сплошь и рядом, останавливая машины… так вот, если вам скажут, что эти электромагнитные пушки для человека безопасны, не верьте, вранье все это. Когда он ударил по нам, пытаясь заглушить двигатель нашей машины – мою голову как будто поместили в тиски. Боль нарастала в течение нескольких секунд, чтобы потом исчезнуть так же внезапно, оставив состояние оглушенности и растерянности.
В машине мигнуло, и погасло освещение в салоне. Заглохло радио. Электромагнитная пушка, чтоб его. Точняк за нами.
– Он пытается вырубить движок!
– Держи машину ровнее!
Электропривод люка тоже не работал – я отжал аварийную скобу и начал сдвигать его вручную. Пока он пытается просто нас остановить нелетальным полицейским оружием, но то, что у него есть и смертельное вооружение, в этом и сомневаться не стоит.
Ветер свирепо набросился на меня, едва не вырвал автомат, едва не сорвал шлем, каким-то чудом заполз под баллистические очки, и глаза моментально заслезились – этого только не хватало. Дрон висел в сорока двух метрах от нас – это мне показал баллистический вычислитель и в двадцати выше уровня поверхности. Выглядел он довольно уродливо – что-то типа стрекозы, только с тарелками ходовых винтов по бокам, по размерам он был больше нашей машины.
Стараясь стоять как можно ровнее, я открыл огонь по дрону. Если вы имеете дело с дроном вертолетного типа, лучше всего целить в хвост, как и у вертолета, но хвост был мне недоступен, и я бил по его морде, пытаясь вывести из строя аппаратуру наблюдения. Без аппаратуры наблюдения дрон полностью бесполезен. Не знаю, то ли мне это удалось, то ли оператор решил не рисковать – но дрон сразу пошел выше и вправо, от брони сыпались искры…
Я перезарядил автомат, при этом один магазин выронил, хорошо, что в машину. Обернулся – дрон больше не показывался.
– Сворачивай на хрен! На первом же съезде!
– Держись!
Я схватился за кресло, машину развернуло так, что мы чудом не перевернулись, но в поворот мы все же вписались. В горах надо купить новую машину, взамен отдать эту…тут целая индустрия, номера перебивают…
Мы летели по каменистой дороге на ста двадцати, подвеска если справлялась, то не до конца, нас подтряхивало, и пыли было кругом… впереди была «зеленка», а там поймать машину гораздо сложнее… и я уже подумал, что мы ушли, но оказалось… ни черта.
Я пришел в себя от того, что лежал на боку… и плечо чертовски болело. Хорошо, что не болела голова… шлем, который я успел нацепить, принял на себя основную энергию удара.
Чем это нас… 
Наш «Лендровер» лежал на крыше… знатно перевернулись. Мысли путались… стекла не вылетели, но потрескались, ничего не было видно из-за пыли.
Надо вставать…
Я толкнул ногой остатки стекла… не поддались… толкнул сильнее, отметив, что хоть ноги-то целы. Наконец боковое стекло вывалилось пластом, за ним была пыль и гравий. Автомат был под рукой, я пополз, толкаясь локтями, ногами вперед. Понимая, что времени очень мало…
Как-то выполз… точнее надо сказать, выдрался из перевернутой машины. Пыль ложилась… было видно, как с насыпи, в том же самом месте, что и мы, съезжают машины. Надо сражаться… единственное, что я точно знал из всей своей предыдущей непутевой жизни, – сражаться надо до конца, тебя никто не пощадит, если ты сдашься. Драться насмерть! Я лег на бок… мне надо было принять устойчивую и при этом минимально заметную позу, а также разгрузить больное плечо. Удерживая винтовку здоровой рукой и на здоровом плече – прицелился из подствольного гранатомета по головной. Прицел работал, выдал сетку… уже хорошо.
И тут меня словно окатило невидимым душем из немилосердно горячей воды, из кипятка – и я, кувыркаясь, снова полетел вниз. Во тьму…

Через какое-то время я снова пришел в себя.
Три внедорожника «Лексус» – больших, наверняка бронированных, отличающихся резкими, острыми, словно самурайский меч гранями кузова стояли неподалеку, а еще дальше, на дороге, стоял конвертоплан. Они что – дорогу перекрыли?
Я прищурился… машина была своя, «Пустельга» – но это ничего не значило…
– Мюдюрь полковник, этот дышит еще…
Я так и лежал на боку, спиной к тому, что происходило, и лицом к дороге и не видел всего. Но – слышал.
– Он тебе нужен?
– Этот… нет, не знаю его.
Хлопок выстрела.
– А этот… тоже дохлый?
– Не. Его током шибануло. Он нам нужен.
– Тогда забирайте…
Я увидел, как начали раскручиваться лопасти «Пустельги»… куда-то лететь собираются…
– Куда его…
– Давай в машину. Хозяин приказал в порт везти.
– Только глушани его еще. Но без фанатизма, он и так контуженый.
– Есть…
Выстрел глушака в третий раз отправил меня в небытие…

Следующий раз в себя я пришел не скоро…
В себя я пришел от зуда. Такого неприятного, мелкого зуда. Очень нехорошего зуда. От него нестерпимо болела и так контуженая голова.
В попытке избавиться от этого зуда я попробовал придать голове какое-то другое положение. Постепенно рождалось понимание, где я и что со мной. Я в каком-то помещении, где темно, пахнет смазкой, и этот мерзкий зуд… это от… да, от корабельной переборки. И я – на цепи, а спиной – у этой корабельной переборки. Переборка теплая – скорее всего, за ней – двигатель. И этот двигатель работает, то есть судно куда-то идет.
Я не хотел знать, куда именно. Потому что на том берегу – с одной стороны Халифат, а с другой – Имарат. И там и там мне не будут рады. В Халифате существует смертный приговор Шуры моджахедов относительно меня. Срока давности он не имеет – найдется немало желающих отрезать мне голову. В Имарате такого приговора нет, и отношения Имарата с Халифатом, в общем, не очень. Но выдать меня Халифату – они выдадут с радостью, тем более что в Халифате найдется немало людей, которые заплатят за это хорошие деньги. Много у меня там счетов, много…
– Эй…
А это еще кто…
– Эй…
Я пихнул ногой… как смог.
– Какого черта…
– Кто ты?
– Герт Роу.
– Какого… какого черта ты тут делаешь?
– Сижу на цепи… как и ты.
– Как ты здесь оказался…
– Следил за тобой… на хрен. Ну ты… полный п…ц.
Луч фонаря, нестерпимо яркий, осветил нас.
– Эти?
– Да, эти два кяфира. Тащите их… хозяин хочет поговорить…

Каспийское море. 01 октября 2037 года

Луч фонаря ослепил нас, потом нам на головы накинули мешки. Я не чувствовал в себе способности сопротивляться… вообще ни хрена. Герт, кажется, был на это способен – судя по вскрику, ругани и звуку ударов.
– Не бей его!
– Этот шайтан ударил меня!
– Они нужны хозяину! Будешь делать то, что мы скажем! А то за борт вылетишь!
Нас довольно профессионально поставили в позу, которая в армии именуется «поза номер раз» и повели. Под ногами постоянно были ступеньки, а проходы были узкие, из чего я заключил, что это – действительно корабль. Потом нас посадили на какие-то стулья и наконец-то сорвали черные колпаки.
Свет немилосердно резанул по глазам.
Какое-то время я просто моргал. Глаза пытались привыкнуть к освещению, к которому и здоровый-то человек не сразу привыкнет, – сочетание яркого света от настоящих ламп дневного света (видимо, электроэнергия у них тут бесплатно… хотя что я говорю – судовой генератор) и кромешной тьмы. Потом начал различать детали… проекторы на стойках, люди в черной форме. Вооружены, похоже, «АК», но с приличными голографическими прицелами. Если бы не форма – были бы похожи на контрабандистов. У контрабандистов у всех «АК» под старый патрон.
Так… мы сидели какое-то время, наши глаза уже привыкли к освещению, когда открылась дверь и появился какой-то тип… лысый, бородатый, в белой рубашке и похожий на конченого психа. Я это сразу секу – когда человек нормальный, а когда надо поберечься… так вот, этот парень был конченый, из тех, в которого надо либо стрелять, либо бежать. У него на боку висел «АК-12», укороченный, а в руке он держал то, что я опознал как глушак.
Судя по реакции Герта, он этого парня знал. А тот, ничего не говоря, направил лазерный луч ему в пах, проскочила молния, Герт заворчал и вырубился.
– Какого… хрена.
– Молчать!
Да, этот парень точно псих.
– Отошли все!
Все моментально выполнили его команду, даже его телохранители. Псих.
– Ну как… Герт, что скажешь, приятель? Эй…
Он похлопал по щекам, потом начал бить со всей силы.
– Эй. Ты какого хрена вырубился? Не лишай меня удовольствия, б…
Но Герт, похоже, находился в конкретной отключке. И немудрено – этот тип ударил его током по яйцам. И хрен знает, какое там было напряжение.
– Ты его вырубил, – сказал я – и, возможно, оставил без яиц.
Лысый резко повернулся ко мне. Лампы слепили…
– А тебе какого хрена до его яиц. Вы что – педики? Альтернативная семейка, а?
Похоже, я сделал большую глупость. Привлек внимание маньяка. Он отстал от Герта и медленно пошел вокруг, заходя мне за спину. Ботинки его… или в чем он там был обут – четко отстукивали шаг по металлическому полу. Псих и гордится этим.
– Отвечай на вопрос – вы педики?
– Нет.
– Тогда какого хрена тебя волнуют его яйца? Отвечай.
– Я эколог. И пацифист.
– Эколог? Ты тот хренов фрукт, который мешает нормальных людям добывать нефть? Эколог, а? Мать твою…
…
– Как вам это нравится, парни?
…
– Тут мы на днях пустили ко дну несколько экологов, которые лезли не в свои дела, верно, парни…
Боевики захохотали. Я поверил им сразу.
– Ты тоже хочешь утонуть?
– Нет.
– А какого хрена ты тогда здесь делаешь, а? Кто тебя сюда звал, козел? Да еще в компании с этим клоуном?
…
– Ты вообще кто такой, на хрен?
Я видел, что он делает, – готовит себя и общественное мнение для расправы. Типичный псих – экстраверт, ему важно мнение окружающих, и он поддерживает свой авторитет расправами. Цель в данном случае – я. Но, прежде чем он поджарил мне яйца или мозги, появился кто-то, кто сломал всю игру.
– Халас!
Это означает – «хватит».
В ту же дверь вошли еще несколько человек. Одного из них я знал. Бородатый псих, явно недовольный срывом предполагавшейся расправы, коротко переговорил со старшим, махнул рукой – после чего он и его гаврики потянулись на выход. Люди, которые охраняли вновь прибывшего, тоже вышли. Мы остались одни.
Бадоев…
Он прошел к столу, за которым мы сидели с разных сторон, поправил камеру, потом приложил два пальца к шее Герта, проверяя пульс. Судя по выражению его лица… я начал беспокоиться за Герта. Но сделать ничего не мог.
– Здравствуйте… господин Волков.
Бадоева – Салмана Бадоева – я, конечно же, знал. Другое дело – я с ним не пересекался, и что ему от меня надо – я не понимал.
– Здравствуйте. Вы можете мне объяснить, в чем дело?
Бадоев склонил голову набок, выказывая непонимание.
– В чем дело? Почему я здесь? Почему вы меня похитили?
– Ну… это громкое слово – похищение.
– Но оно выражает суть. В чем дело? Вы знаете, кто я, а я знаю, кто вы. У нас не пересечения интересов. Так в чем дело?
– Вообще-то, – сказал Бадоев, – оно у нас есть.
– В чем?
– Вы поставляете большое количество китайского оружия в Халифат определенным кругам. Таким образом, вы становитесь оружейным торговцем и моим конкурентом.
– Я не поставляю оружие никуда, кроме Халифата. А вы, насколько я знаю, с Халифатом не работаете.
– Вообще-то работаю… только сам не знал об этом.
Этого я не понял, но задавать вопросы не стал.
– Я также являюсь членом городского совета Ойли Рокс и в этом качестве несу определенные обязательства перед жителями этого города. Вы же незаконно проникли в город и похитили Марину Степко, жительницу этого города и владелицу апартаментов. Как вы знаете, владение определенной категорией недвижимости в нашем городе дает право его владельцу стать членом своего рода… клуба и рассчитывать на помощь города во всем. Совершенно недопустимо то, что вы совершили, – незаконное проникновение и похищение. Наказать вас – моя обязанность как члена городского совета.
– Что-то мне подсказывает, что вы сейчас действуете не как член городского совета.
Бадоев улыбнулся.
– И как член городского совета тоже. Но вы правы, основная моя цель другая. Мне бы хотелось знать, кому и по каким причинам вы поставляете оружие в Халифат. Как они с вами расплачиваются. Что вы успели поставить?
– Для чего вам это знать?
– Господин Волков… вы не на том конце ствола, чтобы задавать вопросы.
Вместо ответа я огляделся.
– Где мы?
– Хорошо, что вы спросили. Транскаспийский паром. Одно из немногих средств сообщения Халифата со всем остальным миром.
Черт возьми…
– Полагаю, вы помните о том, что ждет вас в Халифате.
– И что?
– То, что ваша дальнейшая судьба зависит от вас, господин Волков. Если вы удовлетворите мое любопытство – улетите вместе со мной на вертолете. Если нет – я оставлю вас здесь, и утром вы прибудете в Кызыл. Что с вами там будет – вы понимаете.
Ну и как бы вы поступили?
Ага. И неправильно поступили бы.
– Мой покупатель – амир Ислам Намангани.
– Очень интересно. И для чего вы ему продаете?
– Чтобы усилить его. Чтобы он стал самым главным.
– А зачем вам это нужно?
– Чтобы у меня был друг, который мог бы заниматься продажами на всех рынках региона и обеспечивать безопасность моих караванов. Чтобы у меня был человек, который был бы предан лично мне. Чтобы у меня был человек, с которым я мог бы решать вопросы там.
– Вы считаете, что Намангани может быть предан вам лично?
– До тех пор пока я поставляю ему товары и оружие – да. Я поставляю ему современное оружие, а оно обладает одной особенностью – к нему нужны патроны. Много патронов. Если я прекращу поставки патронов – это будут ни к чему не нужные железяки. Верно?
Бадоев что-то помечал в блокноте.
– А зачем ваши люди ведут бои в районе Нарынского каскада?
– Потому что этот каскад – едва ли не единственное ценное, что там есть. У меня есть договоренность с китайцами – мы берем под контроль каскад и делим его в определенных долях, после чего получаем деньги от его эксплуатации. Китайцам нужен этот каскад, от его работы многое зависит, но они не хотели бы платить деньги за электроэнергию бандитам, чтобы потом часть этих денег пошла в Восточный Туркестан.
– И потому китайцы поставляют вам оружие и бытовую технику, которую вы продаете в Халифат.
– Именно.
Это была ложь, но такая ложь, которую трудно разоблачить. Ложь, смешанная с правдой, – реальные действия, но ложные их мотивы.
– Таким образом, у вас есть договоренность с китайцами.
– Есть.
– С кем, если не секрет?
– С генералом Фань Сяолинем.
Я внимательно наблюдал за Бадоевым… это не каждый может, держать в уме нить такого сложного разговора и одновременно наблюдать за невербальными реакциями собеседника. Существует специальный прибор, встроенный в обычные очки, – он в режиме реального времени анализирует невербальные реакции собеседника и дает – обычно микровибрацией – сообщение владельцу, что сказанное собеседником – скорее всего, ложь. У меня не было таких очков, но был многолетний опыт, и сейчас я понял, что сказал что-то не то.
– Полагаю, это все, что я хотел от вас услышать, господин Волков. – Бадоев положил блокнотик во внутренний карман безупречного, явно еврейского кроя пиджака, – должен с вами попрощаться. Дела…
– Эй, а как же обещание? – крикнул я.
Бадоев остановился на пороге.
– Я вам солгал, мистер Волков…
Вот же тварь… 
Бадоев вышел, а вместо него снова зашел этот лысый псих, с безумными глазами. Посмотрел на Герта, потом на меня. Я заметил у него в руке телефон.
– С большим удовольствием, – сказал он, – я бы порезал вас на куски. Особенно вот этого вот козла. Но к вашему счастью, есть люди, которые купили вас у меня. За хорошие деньги. Так что – счастливо оставаться…
Он с силой пнул носком берца по ножке стула.
– Аллаху Акбар…
Дверь закрылась…

Аллаху Акбар.
Как только дверь закрылась, я понял, что времени у нас совсем немного…
– Герт…
…
– Герт…
Их ошибкой было то, что у них стулья не были привинчены к полу и они оставили нас одних. Но с другой стороны – откуда бы взяться стульям, привинченным к полу на гражданском судне? Просто что было, то и было, им нас надо продержать меньше суток. Вторая ошибка – в двери нет глазка. Третья ошибка…
Я поднялся – и так, со стулом на заднице, еле семеня ногами, перебрался к Герту. Толкнул его боком.
– Герт…
Толкнул сильнее.
– Герт, твою мать…
– Ублюдки…
– Что? Давай соображай. Никого нет.
– Да пошел ты…
Кажется, он даже притворялся.
– Бородатый. Кто он? – спросил я Герта.
Тот сплюнул кровавую слюну в сторону.
– С…а.
– Кто он?
– Из… наших.
– Британец?!
– САС. Ублюдок…
…
– Его зовут… звали Майкл О’Брайен. Штаб-сержант, до полка служил в дивизии Принца Уэльского. У него… появилась девчонка… из тех самых… на это… не обращали внимания. Пока он на задании – не положил шесть человек и не скрылся. Тварь…
Знакомая тема… 
– Я ничего не слышал про это.
– Это… засекретили. Думаешь… такое говно… можно в прессу пускать, а?
– Ну… п…ц.
– Полный, братишка. Мы думаем, он убил Короля. По этой мрази давно… могила плачет. Надо выбираться…
Я покачался на стуле… он поддавался.
– Давай для начала освободимся.
– Как…
– Сиди на месте…

Освободиться нам удалось за счет того, что я поставил стул так, чтобы мои руки касались рук Герта, – у нас у обоих они были связаны сзади. У ублюдков не нашлось для нас нормальных наручников, ни железных, ни одноразовых, и они использовали для связывания нас широкий серый скотч. Вот его-то мы и размотали с трудом, после чего можно было освободить уже ноги. И это мы сделали.
Ошибка номер четыре – они оставили в одной комнате действующего оперативника 22SAS и отставного бойца спецназа внутренних войск России. Очень большая ошибка.
– Эй, вы! – заорал Герт. – П…ры! Я вашу маму е…л!
…
– И вашего папу…
По двери застучали.
– Заткнись!
– И Аллаха!
Существовало много разных способов вывести ваххабитов и вообще восточных людей из себя. Там у всех обостренная гордость, и люди совершенно по-другому относятся к оскорблениям. Те выражения, которые вы используете для связки слов в предложении, на Востоке могут стать причиной вашей гибели. Но самый верный способ вывести из себя ваха – это сказать что-то плохое о Пророке Мухаммеде, о его семье или об Аллахе Всевышнем. Это почти гарантированный взрыв агрессии, во время войны в Средней Азии мы нередко записывали на дешевый китайский магнитофон похабные истории про Пророка Мухаммеда (чаще всего связанные с его отношениями с Аишей, которой на момент брака было девять лет), после чего бросали где-нибудь на нейтралке и гасили огневые точки мусликов, которые пытались разбить пулеметными очередями магнитофон. В данном случае те, кто нас охранял, продержались недолго…
Риск это был? Да, риск, но небольшой. Если этот псих собирается получить за нас деньги – он не мог не сказать своим торпедам не убивать нас…
Щелкнул замок, вломился один из охранников – молодой, на голову ниже меня, черная повязка с шахадой на голове. Носа нет, вместо него две дырки, сама голова – странной, гидроцефалической формы – значит, из Халифата. Наследие ядерной войны и близкородственных связей…
– Что ты сказал, ишак?!!
– Я твоего папу…
Герт легко перехватил летящий на него приклад автомата, а я выхватил из-за пояса гидроцефала, из самодельной кобуры пистолет и дважды выстрелил в дверной проем, во второго, не пришедшего в себя от удивления боевика…
Помещение, где нас держали, было небольшим, жарким и шумным. В два прыжка я оказался у двери, осторожно выглянул, пригнувшись как только возможно, обычно человек, если целится, он целится на уровне своей грудной клетки, и, пригнувшись, ты можешь выиграть долю секунды, которая и решит все. Боевик, в которого я стрелял, был убит наповал, других не было, там был коридор и лестница. За спиной раздался сдавленный крик… похоже, Герт разобрался со своим. Не желая терять зря времени, я зацепил автомат, которым был вооружен убитый боевик, сдернул его… «Калашников», но странный – длина ствола как у «АК-104» – но это не «АК-104», приклад нескладной, пластиковый и пламегаситель без дожигателя, как на длинном. Плох он или хорош – это автомат, почти с таким же я начинал во Внутренних войсках, и он убивает ничуть не хуже, чем без малого сто лет назад, когда был изобретен…
Герт хлопнул меня по плечу – он уже разобрался с «гидроцефалом», забрал его автомат и снаряжение-разгрузку, примерно такую, какие использовали лет тридцать назад и которые продавали на базарах Халифата (еще и радиоактивные). Сейчас Герт занял позицию у двери, а я нацепил разгрузку (мельком отметил – морская, да еще с бронепластинами, видимо, нашли на каких-то старых складах береговой охраны), бросил Герту трофейный пистолет («ТТ», турецкий) и достал свой, что достался мне с разгрузкой. Этот получше будет – польский пятнадцатизарядный «Рогун», да еще с прицелом «красная точка» на кожухе. Похоже, у них достаточно денег, чтобы покупать оружие не в Халифате, а у нормальных поставщиков.
Хотя о чем это я? Бадоев, гад, им все, что угодно, подгонит…
– Давай быстрее!
Из пистолета я выстрелил в пол, чтобы проверить, работает он или нет. Из автомата стрелять не стал, побоялся рикошета…
От двери гулко бахнул «калашников». Ответных выстрелов не последовало.
– Минус!
Как мне это нравится. Вы просто не можете себе представить, что чувствует человек, который только что сидел связанный и его судьба была в руках других людей, а теперь он свободен и автомат приятно лежит в руках, давая знать, что если ты и умрешь сегодня – то умрешь как мужчина, а не как баран на бойне. А это очень важно – правильно умереть, не менее важно, чем правильно жить.
Я похлопал Герта по плечу.
– За тобой…
Герт двинулся вперед, пригнувшись, а я, наоборот, в полный рост, держа пистолет наготове. Если у вас нет щита – ваше спасение может заключаться в том, чтобы работать одновременно двумя стволами по двум уровням. Тактика примерно одинаковая, что в 22SAS, что в спецназе внутренних войск – такая же одинаковая, как и баллистика пули…
На повороте лежал убитый Гертом охранник, тоже молодой, бородатый. Герт прошел угол, крикнул: «Чисто!» Обирать бородатого не было времени, но я закинул за плечо еще один автомат, наскоро выбрал из почей то, что смог, три магазина, два протянул Герту, один оставил себе. Боезапас надо пополнять всякий раз, как только есть такая возможность.
Интересно, они услышали стрельбу или нет? По идее, не услышать не могли. Тогда что они будут предпринимать? И сколько их? Как минимум один глушак у них есть. И один ублюдок с подготовкой Полка…
Лестница!
– Чисто! Пошел!
Герт перебежал ко мне, сунул трофейный магазин и гранату – тоже не сидел сложа руки…
– Аллаху Акбар!
Вместо ответа что-то стукнуло сверху.
Граната, что ли… 
– Граната!
Мы бросились назад, повалились на стальной, мелко вибрирующий пол, но граната не взорвалась. Вместо этого из нее повалил едкий, удушливый дым…
– Газ!
Эту дрянь я знал… белесый дым, от него не спасают респираторы, его, кажется, разрабатывало ЦРУ для использования в массовых беспорядках… против полиции, расчет как раз и был на то, что от этого газа не спасают стандартные противогазы и респираторы – спазм легких, удушье, не вдохнуть, не выдохнуть. Похоже, живьем брать собираются…
– Вперед!
Сколько человек может не дышать? Минут пять максимум? Больше у нас времени не было. Я бросил наверх гранату, а Герт прошел лестницу, стреляя из пистолета и автомата одновременно. После чего поднялся наверх и я… уже были симптомы… как покалывание в легких. Дрянь дело… хорошо, что этот газ специфический, наверх он не поднимается… так и остался там.
– Цел?
– Есть немного…
Зацепило. Это хреново.
– Выдержишь?
– Да…
– Вставай вторым…
Перед нами была стена, в ней был люк. Это были плохие новости. Хорошие новости были в том, что гранатой уделало сразу троих и у одного был китайский ручной пулемет с пристегнутой лентой, но он может и из автоматных магазинов питаться, совместимость полная. Герт обзавелся еще одним автоматом, я ручным пулеметом, став похожим на Рэмбо. Приоткрыл стволом дверь – и тут же ударило несколько пуль.
– Эй, суслики! – заорал я по-русски. – Давай амира сюда, говорить будем!
Времени нет. Но проходить эту дверь… не стоит торопиться. В ней кто-то из нас умрет.
Показал Герту – ищи другой выход…

Россия – Османская империя – Имарат Кавказ – Каспий. Сентябрь 2037 года

Путь британского спецназа был извилистым…
Отлично понимая, что Россия не самое дружественное место для бойцов 22SAS, что в стране налажена работа контрразведки и что в случае заварушки выбраться из страны будет не так-то просто, британские спецназовцы разделились.
Шестнадцать бойцов проследовали из России в Шамилькалу, где нашли покровительство местного филиала «Бритиш Петролеум», который являлся главным налогоплательщиком Имарата, и потому его слово на Кавказе было окончательным…
«Бритиш Петролеум» была одним из столпов современного безумного во многом мира, одним из основных операторов проектов в Каспийском море, ставшем одним из ключевых источников энергоресурсов после ядерной войны между Саудовской Аравией и Ираном и загрязнения основных источников саудовской легкой нефти. В отличие от американских нефтяных компаний, которые вели крайне агрессивную политику, обзаведясь даже собственными авианосцами, «Бритиш Петролеум» вела себя намного незаметнее, но при этом ее возможности были намного больше. Именно «Бритиш Петролеум», по мнению многих аналитиков, сыграла ключевую роль в мирном соглашении между Россией и Имаратом Кавказ. Именно «Бритиш Петролеум» выступала гарантом с обеих сторон соглашения: с одной стороны, она гарантировала что Имарат Кавказ будет существовать, что Россия не будет его блокировать, что Россия даст доступ к своей трубопроводной системе, жизненно необходимой для экспорта нефти, и вообще что Россия будет вести себя относительно дружественно; с другой стороны, именно «Бритиш Петролеум», нажав на нужные рычаги, способствовала тому, что в Имарате Кавказ пришли к власти довольно умеренные по исламским меркам силы, что они беспрекословно освободили те земли Краснодарского, Ставропольского краев, Ростовской области, которые успели захватить, освободили всех пленных и заложников, и серьезно, вплоть до публичных казней, осадили собственных террористов, ваххабитов и похитителей людей. В конце концов, такая конфигурация Имарата Кавказ, без пахотных земель, без выхода к Мировому океану, делала его уязвимым и навсегда зависимым от России. А с севера Имарат подпирал Великий Туран, Османская империя, в которой на улицах висели предупреждения: за сопротивление – смерть, за ваххабизм – смерть, за укрывательство террористов – смерть. Скорее всего не последнюю роль в этой странной истории сыграло то, что российская компания «Роснефть» увеличила свою долю в уставном капитале «Бритиш Петролеум» с пяти процентов до двадцати пяти плюс один голос, став таким образом блокирующим акционером. В обмен британцы получили доступ к российской трубопроводной системе для прокачки добытой на Каспии нефти, подтверждение больших долей в каспийских проектах, которые раньше держали американцы, и доступ к кое-каким российским месторождениям. Таким образом, Россия и Великобритания тайно воевали и тайно братались одновременно.
Впрочем… обо всем по порядку…

Шамилькала. Улица Генерала Джохара Дудаева (бывшая генерала Омарова). 24 сентября 2037 года

Место это было цивилизованным.
Почти…
Герт Роу, одетый примерно так, как одеваются местные безопасники – пустынный камуфляж с элементами брони, шемах, тяжелые ботинки с кевларовой стелькой, керамические плиты в карманах куртки, – сидел на тринадцатом этаже роскошного жилого комплекса, пил турецкий, горький до тошноты, чай и смотрел вдаль, в небо, где какой-то самолет чертит белую строчку, а в этом самолете, наверное, летят какие-то бизнеры, тоже пьют чай или еще что покрепче – и им плевать, что тут происходит, на хрен…
– Эй…
Герт отвлекся от созерцания неба и размышления о бренном – напротив него сидел Кит Дуглас-Моррис, отставник из 22SAS, а ныне – старший менеджер региона в «Эринис», британской частной военной компании, обеспечивающей безопасность нефтеприисков и иностранного персонала BP в регионе. По меркам армии он был как минимум генерал-лейтенантом, потому что ему, помимо собственных людей, подчинялась еще «нефтяная дивизия» – собственное войско министерства нефти Имарата, часть шариатского спецназа и береговая охрана, которая занималась тем, что охраняла нефтяные платформы и суда от налетов воров, бандитов и пиратов. Кит со своими людьми одновременно и тренировал местных, и использовал как первую линию защиты. Например, для охраны трубопроводов, в которых каждый местный додик так и норовит проделать дырку, не нужны бойцы САС, нужен просто беспилотник и тревожная группа на выезде. Местные в этом случае даже лучше – по местным не стреляют никакие додики, справедливо опасаясь кровной мести. А англичане и вообще – кяфиры, по ним можно и пострелять…
– О чем думаешь?
– О бренности всего сущего.
Кит Дуглас-Моррис захохотал.
– Ты, братишка, не впадай тут в шизу, не надо. Если все то, что тут происходит, пытаться понять, рано или поздно тронешься умом. Надо просто брать, что дают, и стрелять, когда стреляют в тебя, вот и все…
Герт осмотрелся по сторонам. Они находились на крыше многоэтажного жилого комплекса, приличного даже по меркам Лондона. Часть его бойцов находилась здесь, в съемной квартире, а часть – в порту, на базе BP там были корабли снабжения, вертолетная площадка и ангары с запасными частями для ведущих добычу на шельфе буровых платформ.
Дом хорошо охранялся – высокий забор, защищенные от обстрела будки охраны, бородатые бойцы нефтяной дивизии в черной униформе и с черными беретами. Совершенное безумие при такой жаре, но они этим гордились. Нефтяная дивизия была набрана целиком из чеченцев и среди местных снискала лютую ненависть…
– Брать что дают…
– Именно. Вот та квартира, в которой ты тут дрых, – думаешь, она чья?
…
– Моя!
– Поздравляю. Дорого?
– Бесплатно. – Кит Дуглас-Моррис отхлебнул из глиняного сосуда с чаем. – Тут поначалу шизеешь малость, но потом начинаешь привыкать. Здесь все либо бесплатно, либо за нереальные деньги. Люди вообще мало понимают, что такое деньги. Вот мне, например, подарили сначала джип, потом еще один, потом – «Лексус», потом эту квартиру. Все бесплатно. Из уважения ко мне. Еще предлагали рабынь, но я не взял. Но если я накосячу – это все у меня отнимут. Здесь не так берут взятки – я вообще никогда такого не видел. Если в других местах тебе что-то надо, ты берешь деньги, идешь и покупаешь чиновника, то тут ты должен платить чиновнику просто так, за уважение. И если тебе что-то надо, ты придешь к этому чиновнику, попросишь его помочь – и он поможет. Тоже – за уважение. Сначала это непривычно, потом – приедается. Местные валии говорят о том, что ненавидят Москву, но каждый месяц отправляют туда деньги мешками. Местная шпана говорит о том, что они правоверные, но на деле и водку бухают, и наркоту жрут, и перетрахались все уже. Вот такая вот фигня, братишка.
– Не слишком-то похоже на место, куда приятно приехать с семьей на отдых, верно?
– Это как сказать. Если ты один из своих, тебя тут пальцем не тронут. А Лазурный Берег, я тебе скажу, ничем Ойли Рокс не уступает.
– Кстати, про Ойли Рокс. Слышал что-то про это?
– А что именно?
Герт заметил, как его старый друг и товарищ по полку насторожился – хотя и сделал все, чтобы не показать этого.
– Ну… что это вообще такое. Кто там живет. Чем они живут.
Кит Дуглас-Моррис кликнул официантку и попросил принести еще чая и местный мясной пирог…
– Насчет Ойли Рокс я бы вообще не задавал вопросов дружище, о’кей? Потому что у стен есть уши, а там не любят, когда кто-то наводит о них справки.
– Все так плохо?
Кит испытующе посмотрел на своего друга.
– Если хочешь знать, безопасность у них возглавляет Конрад Кроу. Слышал о таком?
– Нет.
– Отставной зам директора ЦРУ по оперативной работе. Из тех, кто ему подчиняется, – Меир Хафи.
Про Меира Хафи Герт слышал. Отставной командир тринадцатой эскадры – спецназа ВМФ Израиля. Аналог US Navy SEAL или их СБС – специальных лодочных сил.
– Про Хафи я слышал.
– Эти сукины дети создали своего рода мафию. Думаешь, там можно просто купить жилье? Ага – хрен. Начнем с того, что все сделки с недвижимостью там регистрирует Городской совет, причем, если ты им рожей не приглянулся, они ее тебе просто не зарегистрируют, вот и все. Жаловаться некуда – они самостоятельное государство, туда никто не лезет. Я сам наводил справки, хотел купить, поэтому знаю, о чем говорю. Если ты не соответствуешь каким-то критериям – причем они не говорят каким, – то тебе дадут от ворот поворот. И все. Если же ты купил там жилье – то ты становишься одним из своих. Говорят, что там нет налогов – вообще никаких. Все в городе к услугам тех, кто там живет, включая Хафи и его парней, Кроу и всех, кого они там собрали. Они торгуют с Халифатом, хотя это запрещено. Торгуют всем, чем угодно, – товарами, рабами, радиоактивной нефтью. У них доли в Каспии и еще хрен знает где. Пойми, это хренов город богачей, в котором нет национальности, нет гражданства, имеют значение только деньги. На весь остальной мир они срать хотели. Никакого общества там нет – только хреновы богачи и их обслуга. Причем прикинь – место это построено так… как бы на двух уровнях. Верхний уровень – это сады, фонтаны, бассейны, кафе, хреновы пентхаусы, которые стоят столько, сколько средний человек может заработать лет за пятьсот. Нижний уровень – там все для обслуживающего персонала, включая дешевые капсульные гостиницы, дешевую жрачку, свои дороги, свои рабочие места, прачечные там, прочая всякая херь. И все это внизу, там, где сплошной бетон, наверх выходы – только на рабочие места. Нет, ты представляешь, что это за херь? Те ублюдки, которые там живут, они не хотят делиться со своей обслугой даже воздухом и видами на океан. Вот такая вот хрень…
– Круто.
– Еще бы. Сам знаешь, я никакой ни хрена не коммунист, мне осто…о видеть вот все это вокруг. Но это… это просто слишком, понимаешь? Это п…ц, какой-то гребаный заговор против общества. Я даже не знаю, как это назвать, но б… Они нарвутся, б… Вот увидишь – они нарвутся. И я… я не знаю, буду ли их спасать, даже за деньги…
– Я тебя понимаю, брат…
На поясе Герта Роу заработал пейджер.
– Пора. Труба зовет.

На связи оказалась Элис Крамб, она сообщила, что британской разведке снова удалось отследить местоположение цели. Цель была в Баку, столице бывшего Азербайджана…
Приняв информацию о местоположении цели, Герт Роу разделил группу на три неравные части. Он сам решил отправиться в Баку на машине, вместе с еще одним оперативником. Четверо должны были проследовать в Баку рейсовым самолетом из Шамилькалы. Еще десять человек оставались здесь в полной боевой готовности на ремонтной базе «Бритиш Петролеум». Кит обещал предоставить все необходимые ресурсы, будь то автомобиль, вертолет или корабль…

Великий Туран. Пограничная зона. 30 сентября 2037 года

Граница между Великим Тураном и никем не признанным Имаратом Кавказ представляла собой поучительное зрелище. Суть урока была в том, что независимость не всегда бывает в пользу народу.
Безумная дикость на одной стороне и имперский порядок на другой. Со стороны Имарата – бесконечный базар, на котором продают все, от сушеного мяса и до рабов, разбитая в хлам дорога, убитые машины, которые в Туран явно не пустят, и их дорога здесь и заканчивается. Дорогие машины – побитые, в пыли, с опущенными дверными стеклами и торчащими из них стволами автоматов и пулеметов, значки, обозначающие имя амира, хозяина этой машины, или девиз политической партии, к которой принадлежал ее хозяин. Да-да, в Имарате Кавказ были политические партии, потому что таково было условие мира, они все назывались исламскими, постоянно обвиняли друг друга в отступничестве от ислама и все вместе боролись с ваххабизмом, потому что ваххабиты были против политических партий в принципе, считая, что исламская умма едина и разделяться она не должна вообще. Были даже выборы, проходившие под дулом автомата и со всевозможными нарушениями, включавшими в себя обстрел избирательных участков и налеты с целью похищения урн и бюллетеней. Но выборы не приносили спокойствия и счастья – на этой стороне была разбитая дорога, придорожный базар и острые, как нож мясника, взгляды, которыми местные провожали внедорожник «Поларис» с хорошо известным здесь зелено-желтым солнцем ВР на дверцах. На той стороне – высокий забор, висящие через равные промежутки небольшие аэростаты с наблюдательными камерами и ракетами, пограничники, похожие на роботов со своими кейсовыми винтовками с лазерными прицелами, которые при необходимости могли служить и шокерами. И покорная очередь перед вертушкой КПП – это те счастливцы, у которых есть разрешение на работу. С той стороны, по всему приграничью выстроены фабрики, на которых нужна рабочая сила. Владельцы этих фабрик – тюрки. Не турки, а тюрки, за слово «турок» полагается пять лет тюрьмы. Рабочую силу берут как раз из Имарата, потому что другой работы тут почти что и нет, а женщины рожают много – шариат все-таки. Разрешение на работу выдает не государство, а хозяин, и точно так же он может его и отобрать. Может, за косой взгляд, за разговоры, а может и просто отобрать, чтобы не платить жалованье. Жаловаться кому-либо бесполезно – судебные органы Турана не принимают жалоб от неграждан на граждан. Возмущаться и пытаться устроить разборки тоже не рекомендуется: за сопротивление – смерть.
Так и стоят гордые кавказские джигиты в длинной очереди и с замиранием сердца ждут – вот придет их черед, вот они сунут карточку в терминал, и вот, не дай Аллах, он загорится красным. Это значит, что карточка аннулирована, и можно идти назад, домой. Без денег, понятное дело. Конечно, есть способы воздействия и в этом случае – есть община, и хозяевам тоже неохота прослыть кидалами, и чтобы они потом не нашли себе рабочую силу. Но все понимают – кто главный, кто хозяин. Понимают и то, что будет, если возбухнешь: за сопротивление – смерть.
Стоят…
Машину ВР заметили еще на дальних подступах, сначала – через мультимедийную систему машины им предложили выбрать язык общения, потом – проинформировали, что автомашины ВР следуют через зеленый коридор и нет необходимости ждать в очереди. Тут же подлетел желтый шарик, виртуальный проводник – и повел их за собой, в обход очереди…
Короткая проверка – и здравствуй, Туран…
Тут – и ровные дороги, построенные еще при прежнем государстве на огромные нефтяные деньги, но заботливо сохраняемые, и белые корпуса фабрик, на которых трудятся рабочие, чтобы потом поставить ярлычок hand made, – да и чего греха таить, в некоторых местах людской труд столь дешев, что может конкурировать с роботами. Тут и машины приличные, и забегаловки по обеим сторонам дороги – шиш-кебаб, бозбаш. Тут даже заправки для электромобилей есть!
И все это называется Империя…
– Слушай… босс, – сказал сидевший за рулем Лири, – тут, кажется, даже автопилот есть. Платный правда…
– Не хрен деньги тратить.
– Слушаюсь, босс.
Герт Роу уставился в окно, бездумно глядя на горные пейзажи…

В Баку, городе, дружном с огнем, они зарулили в местный филиал ВР и нашли там всю возможную помощь, понимание и поддержку. Они оставили машину, которую дал им Кит, взамен им предоставили обычный для этих мест небольшой джип «Шерри» и беспилотник с пультом управления – обычно он использовался для контроля нефте- и газопроводов на предмет утечек. С помощью этого беспилотника им удалось установить за целью слежку.
Вечером рейсовым самолетом из Шамилькалы прибыли еще четверо, они сняли две квартиры в городе, арендовали на всякий случай аж пять машин. Деньги у них были – британская разведка придавала этой операции наивысший приоритет, – часть машин они расставили по городу, спрятав ключи, а часть использовали для наблюдения за объектом.
Объект, судя по всему, никуда не спешил.
Он тоже снял офис… они не поняли того, что он на самом деле купил клининговую и ремонтную компанию, единственно для того, чтобы получить легальный доступ в Ойли Рокс. Он выезжал на вызовы – и они были вынуждены реагировать, отправляя следом машину. Точно так же они отреагировали и на вызов в Ойли Рокс, отправив следом машину. Случайностью было то, что в ней оказался сам Герт Роу, командир операции на месте. Поскольку людей на месте не хватало, а они не могли и не хотели связываться с местной станцией, Герт Роу сам выполнял ту же работу, что и его люди, заступая на дежурство, когда это было необходимо.
У них была «Дачия», старый, еще бензиновый, но вместительный и недорогой мини-вэн, в котором можно было разместить аппаратуру слежения, а также разложить сиденья и поспать. Аппаратура слежения и в самом деле была, она была замаскирована под обычный старый видеорегистратор – еще тех времен, когда он не был обязательной принадлежностью каждой машины и его приходилось покупать. Следом за машиной объекта они проехали по улицам Баку (Роу, который бывал в Баку, когда тренировал местный спецназ, отметил, что из города что-то ушло с тех пор, как его присоединили к Турану), выехали на скоростную трассу, встали так, чтобы не мозолить объекту наблюдения глаза. Тот ехал спокойно, не пытался оторваться…
– Он едет в Ойли Рокс, – сказал водитель.
– Да…. и хрен мы туда попадем, я смотрю…
– Это точно.
– Какого хрена ему там надо?
– Может, беспилотник запустить?
– Не шути…
Поскольку миссия их была больше разведывательной, чем ударной, у них у всех были сертификаты независимых журналистов. С тех пор как газеты уступили место Интернету, с этим стало намного проще. Они подали заявку в «Британский комитет по жалобам на прессу», купили страховки от исков по диффамации и получили карточки независимых репортеров-стрингеров. Конечно, для каких-нибудь дикарей эта карточка – не более чем подтверждение того, что за похищенного можно будет больше денег получить, но в цивилизованных или относительно цивилизованных странах это оправдание того, почему ты суешь нос не в свои дела. Они даже вели блог, где восхваляли красоты старого Баку – все ради прикрытия.
– Он в рабочей очереди.
Поток впереди останавливался.
– Сворачивай.
Они ушли на поворот, ведущий к огромным автоматизированным стоянкам. Робот потребовал оплаты, они купили четыре часа стояночного времени – и получили наклейку на стекло со штрих-кодом. Чтобы иметь возможность вести наблюдение, поднялись на самый верхний этаж. Дело в том, что ради экономии бетона и впоследствии электроэнергии стены этого сооружения были сделаны в виде продольных брусьев так, чтобы хватало на обеспечение жесткости всей конструкции, и в то же время чтобы максимально пользоваться дневным светом и не тратить электроэнергию, даже по минимуму. В этом был весь современный мир: либо деньги отчаянно экономили, либо безумно тратили, как в небоскребах на горизонте, либо их не было вообще, как на том берегу моря.
Им удалось найти место у самого края, как раз такое, откуда можно вести наблюдение. Том Сэвилл опустил стекло со своей стороны и направил на КП объектив снайперского наблюдательного устройства – с сотовой структурой на линзе, чтобы система антиснайпер не засекла направленную в ту сторону линзу прицела.
– Есть?
– Да.
– Где этот хрен?
– Стоит в пробке.
Поскольку они свернули с дороги на стоянку, они смогли занять позицию прежде, чем их цель прошла контроль.
– Какого хрена ему понадобилось в Ойли Рокс?
– Понятия не имею. И вообще заткнись.
Третий оперативник, ничего не говоря, занимался своей винтовкой с жидкостным оптическим прицелом переменной кратности…
– Это ты офицеру говоришь?
– Ему самому.
– Не психуй, – сказал Роу, – меня тоже многое не устраивает.
– Какого хрена ему там понадобилось? – спросил Сэвилл. – Мне это ни хрена не нравится. И мне вообще не нравится это дерьмовое задание.
На самом деле его больше нервировала линейка аэроциклов охраны, припаркованная рядом с воротами, и стволы скорострельных пушек, направленных на дорогу. И дроны, которые тут патрулировали открыто, на небольшой высоте.
Какого хрена происходит…
– Почему бы MI6 этим не заняться?
– Потому что у них очко играет такими делами заниматься…
– Босс, вы знаете этого русского типа? – спросил охранник с винтовкой, чтобы снять напряжение, явно возникшее между сержантом и офицером.
– Да, знаю. Он участвовал в зачистке Абу-Даби. Еще в паре мест засветился. На большие конторы не работал, почти сразу основал свою. Потом я тренировался в его комплексе – у него как раз были скидки, и у него есть русские инструкторы.
– Русские инструкторы, босс?
– Да, из спецназа. У них своя тактика. Нельзя упускать возможность узнать что-то полезное. Да и мне надо было улучшить мои навыки обращения с «АК».
– И что про него скажете, босс?
– Судя по отзывам, честный парень. Никого не кидал.
– Тогда какого черта к нему прицепилась MI6?
– Возможно, именно поэтому.
– Дрон!
Они замерли. Наблюдатель медленно опустил аппаратуру, так чтобы она смотрела линзой на бетон, а не на проем в стене.
Все они знали, что надо не шевелиться, даже не дышать. Вряд ли дрон заметит их через стекла машины – хотя черт знает, какая у него прописана программа.
Это был средний патрульный дрон-квадрокоптер, размахом балок с двигателями примерно два на два метра. Четыре винта на электротяге, каждый винт защищен и может поворачиваться в широких пределах, обеспечивая маневренность. Камера, способная работать как в дневном, так и в ночном режиме, учитывая богатство города, скорее всего, и тепловизор тут есть. Из оружия, скорее всего, лишь универсальный лазерный шокер, способный работать в различных режимах – остановить машину, оглушить человека ударом тока в голову или отпугнуть его зарядом поменьше, точно так же отпугнуть животное от ограды. Этот же лазер может работать в режиме ликвидации. Но это на самый крайний случай, обычные миссии таких беспилотников – патрулирование, при применении лазерного шокера очень быстро расходуется заряд, и дрон может даже упасть.
Дрон спустился откуда-то сверху, возможно, кто-то что-то заметил. Сейчас он висел в нескольких метрах от машины, передавая изображение, а оператор, если дрон работает не в автоматическом режиме, решал, что делать.
Это была не территория города, дроны не имели права тут летать, но всем было плевать.
Трое напряженно смотрели на механическую птицу, зависшую напротив них.
Дрон – неожиданно, как и появился, – пошел вверх и исчез из поля зрения.
– Твою мать…
– Увидел…
– Не знаю.
– Босс, давайте я использую свою винтовку для наблюдения…
Одним из преимуществ жидкостного оптического прицела было то, что поисковый лазер не опознавал его как оптический прибор.
– О’кей. А ты лезь назад и остынь…

– Есть! Вижу его!
Сообщение наблюдателя дернуло их, как удар током.
– Все о’кей?
– По виду да. Та же машина…
– Следи за ним.
Может, стоило выпустить дрона, но они опасались, что при таком уровне защиты Ойли Рокс – чужой дрон, попавший в единое управляющее поле города – моментально будет опознан как угроза и вызовет срабатывание системы безопасности.
– Куда он едет?
– Едет медленно… твою же мать.
– Что там, Сид?
– Он едет сюда…
Еще этого не хватало.
– Так. Тихо всем. Просто не дергаться…

По странной иронии судьбы запасная машина русских стояла на том же этаже, что и машина-фургон британских спецназовцев.
Они наблюдали, как русские бросили свой фургон клининговой компании и пересели в гражданский джип «Лендровер Дискавери», заранее поставленный здесь. Они видели и то, как русские перегрузили в машину нечто, напоминающее человека в спасательном костюме.
Поставить маячок на машину не удалось – это было бы слишком рискованно. Теперь надежда была только на вторую группу.
– Акула два, Акула два, здесь Акула один, слышишь меня? Ты нам нужен.
Ответа не было и Роу начал беспокоиться.
– Акула два, выйди на связь, это Дрозд, Дрозд – Роу назвал уже не оперативный, а свой личный позывной.
– Дрозд, здесь Монах, прием… – вызываемый оперативник так же назвался личным позывным, совпадающим с документами, которые у него сейчас были.
– Нам нужна помощь на дороге, как понял?
– Понял, Дрозд… – оперативник помедлил, – мне кажется, за мной следят.
– С воздуха?
– Нет. С земли.
Роу моментально сопоставил неожиданно появившийся и так же неожиданно исчезнувший дрон, а теперь еще и это. Роу был старым оперативником и действовал по принципу «если есть сомнения, сомнений нет».
– О’кей, уходи на безопасную квартиру и жди эвакуации. Если можешь – сообщи остальным.
– Понял… – оперативник помедлил, – спасибо, сэр.
Он понимал, что командир, действуя столь осторожно, возможно, спасает ему жизнь вместо того, чтобы бросить в пекло.
– Не говори глупостей. Просто – удачи.
– Вам тоже, сэр.
Русские уже тронулись с места и исчезли на бетонном серпантине.
– О’кей, двигаем за ними, – принял решение Роу, – и осторожно. Могут быть неприятности. Внимание по сторонам.
В каждом патруле САС знали, что делать в таком случае. Один смотрит вправо, другой – влево. Водитель – вперед.
Микроавтобус британцев начал выруливать из ряда.
– Движение справа! – резко сказал Сэвилл.
– Что там?
В общем-то вопрос был уже излишним – снова появился тот самый дрон, завис у проема, контролируя машину, не исключено, что он так и висел чуть выше все это время.
– Противник.
Уже неизвестно, кто вызвал срабатывание системы безопасности – они или русские. Важно то, что едва ли не самая совершенная система городской безопасности в мире на данный момент приведена в боевую готовность.
– Медленно выезжаем дальше…
Микроавтобус тронулся с места, но не проехал и метра как дрон нанес удар. Лазерный луч уперся в капот, моментально погасла подсветка приборов, запахло горелой изоляцией. Автобус был выведен из строя.
– О’кей? Что дальше?
Вместо ответа Сэвилл достал из сумки китайский «Миними» под русский патрон и пристегнул магазин.
– Б… а вот что.
– Не пори горячку, – сказал Роу, – попробуем договориться.
– Это приказ, босс?
– Да, это приказ.
– Да хрень это собачья.
Вместо ответа Роу толкнул дверь и вышел из микроавтобуса. Ряды машин казались безжизненными, но там точно кто-то был.
– Парни, – сказал в пустоту Роу, – мне нужен Меир Хафи, я его знаю. Позвоните, и давайте утрясем все это дерьмо…
Словно из пустоты начали появляться фигуры с оружием – их адаптивный камуфляж был столь совершенным, что Герт Роу, британский спецназовец, никогда такого не видел. Их хамелеоны были просто потрясающе адаптивными.
– На колени, сэр! – сказал один из них.
Второй из-за машины целился в их микроавтобус из антиматериальной штурмовой винтовки…
Меир Хафи ожидал их на крыше, куда их доставили с колпаками на голове и со связанными за спиной руками. Он прилетел на собственном небольшом прогулочном вертолете гражданского образца, напоминающем прозрачное яйцо с двигателем и хвостом, а рядом стоял десантный дрон, на котором прибыли захватившие их специалисты службы безопасности Ойли Рокс. Герт Роу, когда с него сдернули колпак, не смог опознать тип и производителя этого дрона. Широкий, с шестью посадочными моторами в гондолах и одним ходовым, приводившим в движение винт с регулируемой до нуля длиной лопастей. Получается, это был гибрид вертолета и транспортного шаттла городской транспортной системы.
Неужели в Ойли Рокс существует полноценное производство, в том числе и таких вот штук? А почему бы нет? Сингапур, город-государство, имел собственную, и довольно развитую, промышленность. 
– Привет, Меир.
Меир для своих лет (а ему должно было быть хорошо за шестьдесят) выглядел удивительно бодро, возможно, тут играл свою роль здоровый образ жизни, а возможно, и что-то еще. Он был одет в старый камуфляж еще израильской армии, но пистолет у него на ремне был уже новый – кейсовый «Хеклер», десять миллиметров. Он висел справа, а слева, как и у всех полицейских и безопасников, висел глушак. Разница была в том, что Меир был левшой, и получается, глушак у него был основным, а не запасным оружием. Впрочем, скорее всего, израильский спецназовец одинаково хорошо владел обеими руками.
…
– Тебе не кажется, что ты делаешь ошибку?
– Разве, друг? – Да, это точно был Меир, голос точно его. – А мне кажется, это ты полез не в свое дело…
Герт Роу сделал некое подобие книксена.
– О’кей, о’кей, друг, нет вопросов. Я полез не в свое дело, мои люди находятся там, где им не следовало бы находиться. О’кей, я это признаю. Почему бы тебе в таком случае не разбить нашу аппаратуру и не дать нам пинка под зад, а? Просто разойдемся и не будем множить счеты, и когда ты попадешь в неприятную ситуацию, я попробую вернуть тебе долг, о’кей? Зачем напрягать, ты же знаешь, что я на работе, как и ты.
– Боюсь, ты не все понимаешь.
– Да-да. Стены Ойли Рокс неприступны, и британское правительство здесь не победит на конкурсе популярности, о’кей.
– Нет, ты не понимаешь, во что ты влез. Извини.
Меир выхватил глушак и выстрелил почти в упор.

Великий Туран. Пограничная зона. 30 сентября 2037 года

Ушел!
Действующий оперативник СБС по имени Майк Причард постоял за захлопнутой дверью, стараясь отдышаться…
Черт…
Ему показалось, что за ним следят, когда он уже подходил к этому зданию, и ему пришлось пройти мимо и потом сделать несколько кругов, чтобы сбросить возможный хвост. Ему показалось, что он его сбросил…
Только поэтому он и появился здесь.
Это был старый Баку, город постройки еще позапрошлого века, помнящий еще российского императора и нефтяной бум – времена, когда этот город и нефтяные поля вокруг него давали основной объем нефти в мире – в мире, где основной все еще оставалась лошадиная тяга. Каспийский нефтяной бассейн был одним из старейших в мире, наряду с техасским, и добыча нефти в том или ином виде здесь шла почти два столетия. Добыча нефти превратила Баку в один из самых быстроразвивающихся городов давно павшей Империи. Из захолустья город превратился в космополитичный центр всего региона, здесь жили представители более восьмидесяти национальностей, сюда вкладывали деньги такие предприниматели, как Нобель и Ротшильд. С тех пор прошло много времени… и городу только повредило, что он стал столицей маленькой, мононациональной страны вместо того, чтобы быть одной из жемчужин в короне огромной и многонациональной Империи, городом ничьим и одновременно принадлежащим всем. Город сильно изменился во времена второго нефтяного бума, здесь теперь стояли небоскребы – но остались и эти кварталы одно-, двух- и трехэтажных домиков и домов, еще помнящих времена больших балов и маленьких разочарований…
Теперь разочарования были, увы, большими.
Через мутное стекло на лестнице англичанин наблюдал, как мимо, по брусчатке, прошел человек, которого он определил как филера. Похоже, что не заметил…
Англичанин, осторожно прислушиваясь и присматриваясь, пошел дальше.
Дом был пуст, заброшен и, скорее всего, приговорен к сносу, который отложили до лучших времен. У него были все признаки дома без жизни, умершего, но не похороненного, ибо дом умирает, когда его покидают последние жильцы и он становится никому не нужным. Пыль на лестнице, наметенная с улицы через выбитое стекло, пошедшая паутиной трещин краска, перекосившаяся, старая дверь…
Англичанин осторожно поднялся на второй этаж, толкнул дверь и оказался в длинном коридоре. Судя по всему, после коммунистической революции этот дом переделали под проживание бедняков – в common house, или так называемую коммуналку.
Похоже, далеко не всем везет в этой жизни…
Он начал пробовать двери одну за другой… одна из них поддалась… он шагнул внутрь. Один человек стоял у окна и пытался что-то увидеть на улице через щели в заколоченном фанерой оконном проеме. Другой что-то делал на полу, услышав его, он развернулся, выхватывая старый, но не ставший от этого менее смертоносным «Глок».
Англичанин поднял руки.
– Мир.
– Черт… Монах, я чуть было не пристрелил тебя. Родители стучать не учили?
– Нет, я рос сиротой.
– Оно и видно.
– Что слышно? – спросил стоявший у окна второй.
– За мной следили все время.
– Ты сбросил хвост?
– Думаю, что да.
– Думаешь – или да?
– Какого черта, Ропс. За тобой тоже могли следить, верно?
– Надо связаться с центром… – Ропс набрал номер на своем спутниковом, – дайте Д24.
– На связи, сэр…
– Здесь патруль Акула два-четыре, у нас проблема. Мы находимся в Баку, контакты потеряны, крыша раскрыта. Нас преследуют.
– Вас поняла, ожидайте…
– Черт…
Мэттиссон вскрыл, наконец, тайник в полу, набрал код – он был общим для всех тайников британской Секретной разведывательной службы. Открылась длинная и широкая ниша в полу, в ней лежало оружие и предметы первой необходимости для попавших в беду оперативников. Британец достал «АК-12», снял крышки с прицела. Перебросил его Монаху и достал второй такой же…
– Надо набить магазины, пока не поздно. Давай…
– Акула, здесь А-два-четыре, слышите меня?
А-2-4 – был позывной самого главного в операции, обычно это минимум начальник регионального департамента, а то и выше.
– …Слышите меня?
– На приеме.
– Времени нет, слушайте внимательно. Наши враги передали ваши ай-ди в местные спецслужбы. Одновременно с этим они задействовали волков. Это очень опасно, повторяю – очень опасно.
– Да, сэр.
– Ваша задача – свернуть миссию и выбираться из города, в северном или западном направлении, не привлекая внимание. Мы вышлем спасательный вертолет, как только это будет возможно. Я вижу, вы вскрыли депозит на явке.
– Да, сэр.
– Отлично. Берите все, что нужно, и уходите.
– Да, сэр. За Короля и страну.
– За короля и страну. Будьте готовы ко всему.
– Конец связи, сэр.
– Ну, и что он сказал? – спросил Мэтиссон по кличке Роуз, роза. Кличка пошла с тех пор, как они по пьяни трепались в барах о своих подружках, и молодой капрал употребил это слово, чтобы сказать об… ну, вы поняли, в общем. В этом обществе подобные поэтические сравнения вызывали смех, и капрал отныне стал Розой.
– Сказал – время с… ать отсюда, вот что он сказал.
– Что – прямо так и сказал?
– Нет, большой босс сказал «За короля и страну». Но когда я это слышу, у меня возникает большое желание дать деру…
Несмотря на шутки – они знали, кто они есть. 22SAS находился на войне со времени его основания, а Полку было более ста лет. Никогда бойцы британского спецназа не отступали без приказа. В битве при Мирбате восемь британских спецназовцев не отступили, имея перед собой более двухсот вооруженных аду – боевиков, борющихся за отделение провинции Дофар от Омана. И не только отразили атаку, но и победили.
– И куда нам сматываться?
– Отсидимся. Потом найдем машину и дернем на запад.
– А что там?
– Грузия, кажется.
– Полная фигня. Грузии больше нет, там теперь Туран. Севернее – Аух.
– И нам там будут рады?
– Навряд ли.
– Можно двинуть через Каспий. В Имарате у нас есть друзья.
– Да, и враги тоже.
– Черт, есть вообще место, где нам рады?
– Я одно такое знаю. Даже не одно.
– И что это за места?
– Дай подумать. «Комета». «Красный лев».
– Ха-ха-ха…
– Смешного, кстати, мало. Как будем выбираться? Если низким профилем – то зачем нам автоматы?
– Затем, – вступил в разговор Ропс, – что я лучше себя чувствую, когда у меня есть автомат. Чем если его нет. Кстати… смотри, что тут есть.
Он положил на стол защитный контейнер стандартного образца.
– Датчики движения. С видеокамерами.
– Давай, поставим парочку. Чтобы не пялиться на улицу.
– Ага, давай…
Ропс перебросил пару датчиков Причарду.
– Иди, поставь…
– Тогда дай магазины, которые ты набил…

С автоматом в руках Причард почувствовал себя немного лучше… все-таки оружие есть оружие, и пока ты держишь в руках оружие – ты держишь в руках и свою судьбу…
Русский автомат был бы непривычен для любого британского солдата, привычного к буллпапам – но только не для солдата британского спецназа, перешедшего с «L119A2» на «L140», а потом – на американский кейсовый автомат классической компоновки. Этот автомат – был чем-то похож на легендарный SCAR, но это был русский «калашников», с его надежностью и множеством элементов, позаимствованных у спортивных карабинов и позволяющих намного быстрее выполнять такие операции, как сброс магазина. Не было у этого автомата и громко щелкающего предохранителя – наиболее часто встречающейся претензии к «АК», хотя профессионалы, находясь в зоне боевых действий, всегда снимают оружие с предохранителя сразу, а не когда по ним начали стрелять…
Первый датчик он поставил на лестнице, он совмещал в себе датчик движения и небольшую видеокамеру – компьютерная революция сделала такие датчики такими дешевыми, что они могли быть и одноразовыми. Помахал ладонью, чтобы активировать датчик и показал вытянутый средний палец. Потом пошел дальше…
Второй датчик он решил не ставить, пригодится еще, мало ли. Вернулся обратно – напарник перебросил ему пару снаряженных магазинов.
– Сидим? Или уходим?
– Движение! – резко сказал Роуз. – В переулке.
Ропс моментально оказался у окна, спрятался за стеной, выставил смартфон – можно высунуть краешек и смотреть, что будет показывать камера.
– Где?
– Человек спрятался. Справа.
– Оружие было?
– Да…
Плохо…
– Прич, проверь путь отступления. Давай…
Причер выскользнул в коридор, прижался к стене, прислушался…
– Тихо…
Путь отступления был направо, там можно было перебраться в соседнее здание, а потом и выйти на соседнюю улицу. Дверь была закрыта.
В последний момент чувство опасности подсказало Причеру, что там засада, и он, отшатнувшись, перерезал дверь очередью наискось. За дверью что-то упало, раздались яростные крики…
– Засада!
Подав сигнал опасности, Причер вышиб дверь, не дожидаясь, пока это сделают они, и бросил внутрь гранату. Граната бухнула внутри, он успел сменить магазин в автомате и зашел. Так и есть – волки. В отличие от бойцов регулярной армии, в которой слишком сильны кемалистские традиции, они носят не усы, а бороды. Оружие старое, крупнокалиберные «Мехметчик» – но с точно таким же он начинал в учебном лагере САС. Инстинкт подсказал ему, как действовать дальше – он снял чужую винтовку, бросил ее на плечо, позаимствовал и несколько магазинов.
За спиной раздался шум – ввалились Ропс и Мэтиссон. У Ропса была отметина – кровавая полоса через все лицо.
– Там их как тараканов! Уходим!
– Где Роза?
Мэтт покачал головой.
– Его больше нет. Снайпер.
Черт…
Они выломились в коридор, прикрывая друг друга, спустились вниз – возможно, волки не знают, что эти два дома соединены между собой, а может, и знают. На улице… не было ни души, ставни все закрыты, услышав стрельбу, люди попрятались. Зато… они заметили фургон, брошенный прямо у пекарни.
– Туда!
Фургон был русский, старый. Завели его сразу. Мэтт сел за руль, Причер рядом, Ропс, как помеченный, сзади. Ни к чему демонстрировать всем свою раненую рожу.
– Ропс, как ты там?
– Держусь… – Ропс заклеивал пластырь из аптечки, – нас сдал кто-то.
Они вывернули на более оживленную улицу, покатились по ней.
– Куда ты?
– В порт. Найдем себе транспорт и свалим…
Транспортный поток катился по старой Бакинской улице толчками, постепенно останавливаясь…
И они уже понимали, что это значит.
– Противник с тыла! – крикнул Ропс.
Мэтт обернулся – и увидел в зеркале заднего вида остановившийся БТР, спешивающихся солдат низама – регулярной армии, с автоматическими винтовками.
Ну, вот, собственно, и все… 
– У меня есть запасная винтовка, – сказал Причер, – трофей. Нужна кому-то?
– Я возьму, – проворчал Ропс, – я такой старый, что начинал с этой красавицей. Ну, красавица… иди сюда…
– Идем вместе или порознь? – спросил Причер.
– Вместе, – сказал Ропс.
– Вместе, – подтвердил Мэтт, – и пошло оно все к черту…
Причер посмотрел в зеркальце… оно тут было большим, и в углу приткнута марка с изображением шахады. В полку они смотрели видео со знаменитых перестрелок… и почему-то всегда сочувствовали не полицейским, а преступникам. Как будто понимали, что рано или поздно это коснется и их. Он сейчас хотел бы побазарить с этими парнями, с Маттиксом и Платом, или Филлипсом и Матасаряну. Несмотря на то что они были преступниками, а он солдатом – у них было бы что рассказать друг другу.
Ну, как оно, парни? Как оно – пойти против всего мира, сказать – да пошли вы все! – и взяться за автомат? 
Наверное, это весело. 
– Все готовы?
Вместо ответа Причер щелкнул замком своей двери.
– Ну, пошли!
И они выскочили из машины…

– Шайтан вах кале!
Разъяренный волк , не веря своим глазам, что видит перед собой труп наконец-то убитого врага, достал нож.
Обезумевший от ненависти, потерявший больше половины своего подразделения – все из его же горного села, и за всех надо будет отвечать, – он не услышал крадущихся шагов за спиной. И понял, что там кто-то есть, только когда сильный пинок опрокинул его на окровавленный асфальт…
Потирая пятую точку, он обернулся. За спиной стоял офицер. У него были усы как у мушрика и шрам через всю щеку.
– Что это ты собрался делать? – хмуро спросил офицер. За его спиной стоял еще один янычар, лица его было не видно из-за тяжелого шлема, и в руках он держал пулемет.
– Я отрежу ему голову, эфенди, и увезу в свое родное село, – сказал волк, – покажу ее старикам, чтобы они видели, что шайтаны убиты…
– Ищешь чужой славы?
Волк знал, что, скорее всего, кяфира убил один из снайперов. И что связываться с низамом – себе дороже, тем более что снайпер еще тут.
– Со всем уважением, эфенди, разрешите, я отрежу хотя бы ухо…
Офицер нехорошо ощерился.
– Пошел прочь.
Волк, оглядываясь, пошел обратно на дорогу. Османский офицер посмотрел на лежащего на асфальте стрелка, даже в смерти не выпустившего автомат. Отметил, что он молод…
– Мустафа…
– Я, эфенди…
– Неси носилки. Мы заберем его с собой…

В те времена и в тех местах не было корреспондентов и некому было сделать известной ту историю всему миру. Но историю о трех бледнолицых кяфирах, которые не сдались целому батальону волков, а потом и янычарам, долго передавалась из уст в уста. Говорили даже, что янычары забрали тела с собой и похоронили на своем кладбище, отдавая тем самым дань уважения смельчакам. Но это уж точно были байки – кто же будет хоронить кяфиров с мусульманами.

Каспийское море. Воздушное пространство. Ночь на 02 октября 2037 года

– Вижу цель на десять! – закричал один из наблюдателей, стоявших на местах, где раньше были установлены пулеметы. – Цель на десять часов, примерно две мили! Направление – строго на восток…
– Подтверждаю, дистанция две мили!
– Сближаемся!
Вертолеты качало в воздушных потоках. Нагайкой хлестал дождь, заливая стекла. Огромная туша транскаспийского парома была едва видна.
– Одна минута!
– Оружие к бою!
Четверо спецназовцев проверили свое оружие. Вертолеты продолжали снижаться – они были чужими, поэтому они не рискнули повторить маневр, который СБС отрабатывает для штурма судов – пикирование на вертолете с двух тысяч футов до ста за минуту с небольшим. Придется сближаться плавно…
– Готовность!
Командир группы откатил в сторону дверной люк, в десантный отсек перемерзшей дворнягой рванулся ветер…
– Тридцать секунд!
От ходового мостика парома ударил пулемет, желтые брызги трасс разорвали ночь, нащупывая черные тела вертолетов. Это походило на заставку в компьютерной игре – небо и летящие тебе в лицо звезды.
– Контакт справа! Враждебный контакт!
Пилот без команды бросил машину вверх и влево, стараясь выйти из прицела пулеметчика. Но не успел – очередная очередь прошлась по кабине, разбила светящий тускло-красным плафон. Кто-то вскрикнул…
– Раненый…
– Подавить огневые точки! Огонь по ним!
Вертолет не был боевым, но он имел боевой вертолет в своей основе, и отставной лейтенант Дуглас-Моррис неплохо снабдил их оружием… русским, конечно, потому что к русскому оружию тут проще достать и патроны, и людей, которые с ним умеют обращаться. У них был пулемет «П-10» – очень сильно переделанный «Печенег» под безгильзовый патрон и винтовка калибра 12,7 по схеме буллпап, тоже русская. Люди Дугласа-Морриса использовали это оружие для отстрела террористов и нефтеворов на акватории, но и для подавления огневых точек оно годилось…
– Давай пулемет…
Здесь был установлен трос в двери… и дополнительная страховка, чтобы не выпасть, и удобно опереть цевье, чтобы вести огонь. Британский спецназовец опер пулемет на трос, заодно отметив, что он лег в руку удобнее, чем любой другой, из которых он стрелял до этого. Все-таки русские, что ни говори, а умели делать оружие под руку… сам сэр Ранульф Файнс отмечал, что «АК» – лучшее оружие из созданного, британское ему и в подметки не годится. Рядом его товарищи укрепляли винтовку на гироскопической стойке… Сделать это, когда вертолет маневрирует, а еще его мотает в штормовых воздушных потоках, не так-то просто…
Пулемет снова ударил от парома, пытаясь нащупать их в ночном небе, но на сей раз трассы пролетели мимо.
– Стреляй по нему! Стреляй, б…
Британец открыл огонь… он был очень опытным стрелком и начинал как раз пулеметчиком в полку Шотландских горцев – потому ему с первой же очереди удалось попасть по огневой точке противника. Неизвестно, попал он или пулеметчик просто предпочел убраться, но больше эта огневая точка не стреляла.
– Молодец! Молодец!
Кто-то хлопнул его по спине, вертолет снова шел на сближение, и ему начало казаться, что, может быть, они выживут и в этой терке…

У нас ситуация была хреновая…
Чтобы понимать, насколько она была хреновая, задам вам задачку. Вот, представьте себе, вас двое, а противника – неизвестное количество. И между вами – стальная стена, которую нельзя ни выбить, ни вывалить целиком, и у вас нет ничего, чтобы сделать проход в ней, достаточный, чтобы прошли вы сами. Круче того – вы даже не знаете, что находится за этой стеной. Но при этом стена пробивается из автомата, и единственное, что мешает противнику разобраться с вами, – это нежелание повредить судно да то, что они не понимают, где именно за стенкой находится противник… а стрелять наугад… тоже не дело. И противник знает, что скоро они прибудут к месту, где будет подкрепление в несколько сотен человек.
Так что им… просто надо удерживать позиции и не дать нам вырваться из той ловушки, как я уже понимал, на грузовую палубу парома. До утра, когда паром придет в порт Каспийска.
И да… еще не забывайте про газовые гранаты… газ не рассеивался.
Вариант первый – вывести из строя машинное отделение. Плюсы – в Каспийск, или как он там называется на ваххабитский манер, он уже не придет, а боевикам придется пробиваться к двигателю, чтобы починить его. То есть атакующей стороной вынуждены будут стать уже они. Минусы – я не знаю, как правильно вывести из строя двигатель и вполне могу вызвать пожар или взрыв, который нас тут поджарит. А им… прорваться проще, чем нам. Достаточно просто открыть огонь на подавление. Не говоря о том, что при неудачной диверсии мы можем и утонуть и у нас шансов быстро покинуть паром… меньше, чем у кого-либо еще на этом проклятом пароме.
Вариант второй – идти на прорыв самим.
Поскольку наступил некий пат, промежуток – это дало возможность обобрать тех, кого мы завалили наверху… полностью. Надыбали три автомата и пулемет под ленту, три пистолета. В достатке боеприпасов. У автоматов были странные, но эффективные прицелы – большая линза в стальном корпусе и светящаяся палочка перед линзой – свет от нее фокусировался на линзе как пятно, а палочка… могла светиться без подзарядки пятнадцать лет. Видимо, кто-то наладил выпуск специальных коллиматорных прицелов для тех мест, где с батарейками и аккумуляторами – напряженка. Уважаю… бизнес есть бизнес.
Мы решили идти напролом.
Связали две гранаты вместе. Прикрепили к разгрузке трупешника, который нам не нравился видом больше, чем остальные. Роу проверил свой пулемет. Запасной автомат… он повесил сзади, потому что «Миними», даже в оригинальной бельгийской версии славился задержками, а тут Китай. При задержке… он перейдет на автомат, это проще. Я… повесил на ремнях два автомата, примкнул магазины (на обоих – пулеметные), снял с предохранителей. «Калашниковы» – эти не подведут, даже если предположить, что один откажет, второй… точно будет стрелять. Стрелять я буду из обоих одновременно, это возможно на ближней дистанции, только надо плотно прижать приклады к боку локтями.
– Эй, Герт… – сказал я, громче, чем гул моторов за спиной, – думал, что будешь воевать с русским, а не против них.
– Карошо… – по-русски сказал Роу.
– Тогда – давай!
Роу прижал как мог труп к стенке при помощи какой-то доски и выдернул за веревку чеки гранат. Сам он лежал на полу… труп должен был принять в себя большую часть осколков и пробить дыру в стене. Надеюсь, что руки не оборвет… как взорвутся две эти гранаты – мы не знали…
Я рванул на себя затвор замка – и с той стороны ударили очереди…
Взорвались гранаты… глухо грохнуло и во все стороны… полетела грязь… я не знаю, что это было… горячая грязь и… мерзость какая-то. Я дернул дверь на себя, открыл огонь из обоих автоматов и… буквально вывалился наружу, навстречу автоматному огню…
Как потом оказалось, мне повезло.
Пол грузовой палубы был ниже пола машинного отделения почти на метр… сделали это, наверное, для того, чтобы машинами не выдавить эту перегородку. Я упал… и чудом уцелел под огнем, именно потому, что упал, по мне вели огонь минимум с трех точек. Потом… Роу открыл огонь на подавление из «Миними» – и их внимание переключилось на САСовца…
Поняв, что я все еще жив и что позиция моя устойчива, меня прикрывал небольшой грузовик, стоящий задом, я оставил в покое один из автоматов, вышел из-за укрытия – и несколькими выстрелами снял ближнего ко мне стрелка. Он стоял коленями на капоте внедорожника, стрелял поверх крыши и явно не ожидал моего появления. Оно и неудивительно… открыли огонь, цель упала, темно… пойди… разберись, попали или чего там. Я оказался жив и попал ему по ногам… надо помнить, что автомобильное стекло – укрытие от пуль плохое. Он упал, один из оставшихся автоматчиков открыл огонь по мне, и в меня полетела граната. Я ушел от нее – просто перебежав вперед и укрывшись за передним колесом и моторным отсеком грузовика. Когда граната взорвалась, я высунулся и длинной, на весь остаток магазина, очередью убил или тяжело ранил второго. Патроны кончились, чтобы не перезаряжать, я схватил второй автомат, перебежал к следующей машине и заорал со всей силы.
– Пошел!
Герт прошел дверь, открыл огонь с колена от нее. К пулемету уже был присоединен автоматный магазин, причем весь с трассерами – мы тоже набивали один магазин только трассерами, для целеуказания. Струя трассеров ударила по машинам, кто-то заорал – и я бросил на крик еще гранату. Рвануло, крик оборвался…
Герт перебежал ко мне. Он выглядел как вампир, вломившийся в районную больницу, – весь в крови и в каком-то дерьме, от него омерзительно пахло. Но принимать ванну и пить чашечку кофе времени не было.
– Цел?
Вместо ответа он хлопнул меня по плечу. Он потом мне сказал, что боялся, стоит только начать говорить – и он сблюет.
– Пошли.
Он снова хлопнул меня по плечу, показал на ухо и наверх. Я прислушался… услышал автоматную стрельбу на палубе. Это уже нечто новое, или они передрались друг с другом, или нам пришла помощь. И то и другое хорошо.
Я показал – пошли. Герт в третий раз похлопал меня по плечу, заправил в пулемет свежую ленту…
Вдвоем мы начали перемещаться, прикрываясь машинами…
Наткнулись на урода, которого я пристрелил… видно было плохо, но тут и смотреть нечего. Я остановился, подождал немного, пока Герт соберет снаряженные магазины. Пополнять запасы патронов следует при любой возможности, в интенсивном бою автоматный магазин может уйти секунд за десять…
Тронулись дальше.

– Палуба зачищена!
Высадка десанта – самое опасное и для вертолета, и для самого десанта. Во время высадки вертолет висит над одним местом и очень уязвим даже для банальных автоматных пуль, не говоря уж о такой дряни, как крупнокалиберный пулемет или «РПГ-7». А десант вынужден десантироваться как можно быстрее, на незнакомую площадку, рискуя вывихом лодыжки, а то и переломом, после чего боец небоеспособен. И это не считая того, что боец на тросе – почти беззащитен, его может снять даже стрелок средней квалификации.
А тут сброс не на землю, а на палубу парома, где какого только железного дерьма нет…
И единственный их плюсик в том, что у них отличные приборы ночного видения, а все источники света разбиты пулями…
– Лебедка пошла вниз!
Еще один кошмар вертолетчика: лебедка идет вниз, за что-то цепляется, и до тяжелого летного происшествия – один шаг.
– На сброс! На сброс!
К счастью, у них были альпинистские перчатки. Сбрасываться по тросу без перчаток – удовольствие ниже среднего.
Пошел!
Первый англичанин шагнул в темноту…

Мы увидели выход с палубы как раз в то время, когда открылась дверь и там показался боевик. Это только в компьютерных играх противники попадаются равномерно, на самом деле они выполняют приказы командования и концентрируются на удобных для обороны рубежах. Но иногда удается поймать их во время перемещения, и это – большая удача.
Объяснять ничего не надо было – первый боевик начал спускаться вниз по лестнице, в двери появился второй. Я шел первым и короткими очередями снял обоих, одного за другим. Один упал и покатился по крутой лестнице, второй упал, где был, в дверном проеме. Роу не стрелял, он начал перемещаться, подыскивая другую позицию, чтобы неожиданно открыть огонь, если я не справлюсь…
Из проема ударил автомат, но очередь прошла далеко от меня – очевидно, что стрелок не понял, где противник, и побоялся высовываться. Я показал Роу на пальцах свой план, он поднял руку в знак того, что понял.
Я сделал несколько выстрелов и переместился. В ответ противник дал очередь, но неточную снова.
Похоже, начинают бояться, и это хорошо. Противник не зомби, это даже не фанатики из Иттихад-е-ислам – обычные крысы, наемники, работорговцы и контрабандисты. Им тоже хочется жить, они не верят ни в рай, ни в Аллаха.
Я дал два одиночных и переместился в другое место – а Роу, подобравшись ближе, броском профессионального питчера бросил в люк гранату…
Когда взорвалось, я бросился вперед. Внизу у лестницы лежал боевик, то ли живой, то ли мертвый, я выстрелил в него, перепрыгнул, начал подниматься по лестнице, стреляя одиночными. Любой гражданский стрелок вам скажет, что нельзя стрелять, если не видишь цель, это первое правило, но в армии правила другие, там стреляешь в основном на подавление. Когда я добрался до верха, я перещелкнул автомат на очереди и, не высовываясь, добил в люк все, что было в магазине, а потом бросил туда свою последнюю гранату, стараясь попасть как можно дальше…
Грохнуло.
– Чисто!
Роу перебрался ко мне, сунул два магазина из подобранных.
– Пошли.
Месиво внутри было неописуемое, пахло дымом, мы перешагнули через кровавые куски мяса и пошли дальше…
На палубе шла перестрелка, и теперь был слышен и пулемет…

– Контакт на двенадцать!
Два боевика показались из низкого, почти не выдающегося над палубой поста управления. Одного британцы сняли сразу, второй укрылся и открыл ответный огонь…
Хорошо, что по ним, а не по вертолету.
С вертолета снова открыли огонь, длинной пулеметной очереди хватило, чтобы забить боевика. Теперь первый вертолет сбросил пулеметчика и отошел в сторону, на прикрывающую позицию, а второй вертолет пошел на его место с тем, чтобы сбросить вторую группу.
Вторая группа десантировалась без проблем, и как только они начали перегруппировку для штурма, начались проблемы.
Откуда-то с хвоста парома взлетела ракета и, описав в небе дымную дугу, полетела к вертолетам…
Опытный вертолетчик в свою очередь не сплоховал и, врубив все имевшиеся системы противодействия, бросил машину к воде, совершив опаснейший маневр. Но ему удалось стабилизировать машину, едва не касаясь брюхом воды, а ракета, поведясь на ловушки, взорвалась в воздухе…
– Твою мать! Ракеты! Здесь ракеты.
– Трое на корму!
– Десантная группа, – вышел на связь пилот вертолета, – здесь Стрекоза один, мы уходим. Топливо все равно кончается…
Так они остались одни…

А мы продолжали движение в узких коридорах незнакомого судна. Без проводника это делать не так-то просто, а когда тебе грозит опасность на каждом шагу… ну, вы поняли, в общем. Не Транскариббеан лайн.
Хорошо, что каюты были закрыты. Я шел вперед, а Роу проверял, заперто ли, и шел дальше…
Одна из кают заперта не была.
Не знаю, что нас остановило от того, чтобы просто бросить туда гранату, может, просто тот факт, что гранат у нас почти не было. Не знаю, что остановило нас от того, чтобы дать автоматную очередь, тут просто не знаю, и все. Но Герт Роу сунулся в каюту и вытащил за шиворот какого-то скулящего типа… молодой, даже без бороды.
– Прикрой…
Роу выдвинулся вперед, а я ткнул этому беришу автоматом в лицо.
– Русский знаешь?
Он заблажил что-то на своем, я демонстративно передернул затвор.
– Русский знаешь?
– Не убивай, хозяин! Не убивай.
Во. Контакт установлен.
– Ты кто?
– Моряк! Моряк!
– Какой моряк?
– Порт швартовка делаю, не убивай!
Я понял. Если в цивилизованных портах давно работает система автоматической швартовки, то в портах Халифата ее ждать не приходится.
– Корабль знаешь?
– Да… да…
– Веди нас к рубке. Понял?
Тот побледнел… понятно из-за чего. Но мне не было его жаль. Я уже говорил, кажется, что жалость на шоколадку в отрочестве сменял. Вот как поговоришь с теми, кто на таких судах-рабовозах покатался… кто в рабстве побывал, или с теми, кому удалось из Дубая вырваться… так сразу вся жалость и испаряется…
– Рабы на судне есть? – спросил я.
– Нет! Нет!
– Точно?
– Клянусь Аллахом.
Клятва крепкая.
– Клянись памятью предков.
– Клянусь! Клянусь!
– Иди вперед. Начнется стрельба – падай…

– Куда ведет эта лестница?
– Наверх! Наверх, эфенди!
– Я знаю, что наверх, придурок. Куда именно?!
– На капитанский мостик!
Захватим мостик – уже дело.
– Иди вперед.
Судя по тому, как задрожал пленник, впереди нас ждали…
Я оттолкнул его назад, а Роу приложил прикладом по голове. Вперед наука, как на бандитов работать.
– Ну?
Я высунул ствол автомата. Тут же ударили пули…
Попались.
Боевики были подготовлены хорошо. Даже очень хорошо – они точно тренировались где-то… наверное, этот отступник из 22SAS их и тренировал. Но они не учли одного важного обстоятельства. На тренировках обычно используют макет здания, и полы с потолками там по умолчанию пуленепробиваемые, как и стены. На корабле же пуленепробиваемых стен нет, только переборки и лестницы, отлично пулей пробиваемые. И если в абордажном бою использовать навыки, которые получил на макете здания, может получиться очень кисло.
Роу, ориентируясь по звуку, поднял пулемет и отстрелял патронов сто, густо залив огнем все предполагаемые места нахождения стрелков. Раздались крики – и в этот момент я взбежал наверх, непрерывно стреляя.
– Пошел!
Роу сменил ленту на магазин и пробежал мимо меня. Загремели очереди.
– Чисто!
Уже хорошо.
Перед нами была дверь. И, судя по тому, что лестницы выше не было, это был тупик – дверь вела в рубку…
Роу достал пистолет, закинув пулемет за спину – и я тоже. В ближнем бою пистолет лучше – отдачи меньше, разворотистее и кладет насмерть. Надо было бы гранат светошумовых или хотя бы пару обычных, портативную рентгеновскую установку для просвечивания стен, миниатюрный дрон, чтобы запустить внутрь и посмотреть, поисковую систему, реагирующую на тепло человеческого тела и биение сердца.
Но у нас ничего этого не было. Были только мы двое.
Квартира пуста, но мы здесь. 
Здесь мало что есть – но мы есть. 
Я перекрестился.
– На три…
– Три! – крикнул Роу.
И мы вломились внутрь.

– Контакт слева!
На надстройках появился боевик, его сняли прицельные выстрелы сразу с двух стволов, он перегнулся и упал вниз. Тело шлепнулось о металл, как мешок картошки.
– Дверь! По центру.
Англичане заняли позиции по обе стороны от нее. Один рванул ручку, второй зашел, через секунду – второй.
– Проверить углы!
Они выстроились штурмовой колонной. Где-то в утробе судна загрохотали и смолкли автоматы…
– Направо…
Снова прошли угол.
– Движение с фронта!
Человек, только что высунувшийся в коридор, бодро спрятался назад, пули бесполезно ударили по металлу.
– Атака!
Условный сигнал означал, что один идет вперед под прикрытием огня другого, огонь – одиночными в быстром темпе.
– Френдли!

Сначала мы ни хрена не поняли просто.
Целей не было.
Было разбитое стекло рубки, что само по себе непорядок, но по сравнению с тем, что творится здесь, на корабле, это так, мелкая неприятность. Были приборы, был укрепленный поверх приборной доски матово светящийся навигатор.
Но не было целей. Не в кого было стрелять.
– Чисто!
– Чисто!
Я встал по центру, контролируя всю рубку. Роу стал обшаривать отсек и проверять все те места, где мог спрятаться человек.
– Где он…
– Кто?
– О’Брайен.
– Смылся. А ты думал, он тебя ждать будет или как?
– Черт, где он?!
У Роу начали сдавать нервы.
– Где он?
– Он смылся! – крикнул я.
Но Роу, психанув, выскочил за дверь рубки. Один. Любому хоть немного соображающему в тактике человеку было понятно, что это он сделал зря. По «красной» зоне поодиночке не передвигаются… только с напарником.
Подумав, я решил попытаться развернуть или хотя бы остановить паром. Заглушить, на хрен, двигатели… потому что сейчас мы можем в любой момент либо сесть на мель, либо достигнуть берега Халифата. И еще непонятно, что хуже…
Предположив, что управление каким-то образом завязано на навигатор, куда зашит маршрут, и что для изменения направления надо изменить конечную точку, я попытался вызвать меню управления. Черт… пароль.
Я развернулся, чтобы идти за нашим пленником… надеюсь, Роу не разбил ему голову насмерть – и в этот момент вошли англичане…
Так получилось, что я не успел… а вот один из людей Роу успел. Ствол смотрел прямо на меня…
И мы стояли – друг напротив друга.
И мы не доверяли друг другу ни на грамм.
Роу сначала даже не понял, что произошло, – он не видел своего человека со спины, не видел, как тот целится в меня. Но потом дошло, он криво улыбнулся… на такую ситуацию он не рассчитывал.
– Опустить оружие…
Англичанин, который целился в меня, опустил оружие.
– О’Брайен смылся.
Я кивнул.
– Думаю, недалеко.
…
– Скорее всего мы найдем его на нефтедобывающих платформах. К северу отсюда. Он наверняка там.
– Откуда знаешь?
– Эти платформы принадлежат Бадоеву. Если О’Брайен работает на него – он наверняка отсиживается там, охраняет их.
– А если он вернулся на берег?
– Если он в Ойли Рокс, то это все равно что на Луне. Или на Марсе…
Мы развернули паром на сто восемьдесят, с помощью Малхаза – так звали швартовщика – дали «малый вперед» и включили аварийные огни – сейчас паром медленно шел в обратный путь ходом, все более удаляясь от берега Халифата.
Нам же предстояло довести до конца начатое…
Обычно на таких паромах, как этот, спасательные средства представляют собой закрытые боты, ярко-оранжевого цвета, сделанные из легкого пластика и с самым примитивным, но экономичным двигателем. Но этот паром использовался бандитами и рейдерами, которые на Каспии были всегда, только в более мирные времена они назывались «браконьеры» и торговали не наркотиками и людьми, а икрой и рыбой ценных пород.
Так что здесь нас ожидали несколько RHIB – лодок с современными моторами «Ямаха». Мы выбрали три лодки, на каждой из которых стояли по два скоростных мотора марки «Ямаха» и по центру еще один, троллинговый, или электрический, марки «Микадо». Опытные, гады, – два мотора для скоростной погони и один – бесшумный, чтобы выйти наперерез судну и, подрабатывая этим мотором, бесшумно сблизиться с ним. Обычно на судне стоит автоматическая система защиты, она срабатывает на шум лодочных моторов, а тут никакого шума нет, троллинговый мотор специально создан с тем, чтобы не распугивать шумом рыбу. Обычно две лодки пиратов выходят наперерез атакуемому судну, расходятся в стороны, натягивают толстый трос и ждут, пока корабль зацепится за него носом и поволочет их вперед… так они бесшумно сближаются с бортами и забрасывают кошки. Я это не раз видел, я на борьбе с пиратством деньги сделал. А тут не лодки – картинки. Каждая – двенадцать метров длиной, жесткое днище, три мотора, гиростабилизированная стойка для вооружения на носу, маскировочные сети, радарная система…
Похоже, что нужды в деньгах джентльмены удачи отнюдь не испытывали…
Снайперская винтовка у нас была – с парома. Одна, но хорошая. Даже неожиданно хорошая для таких мест. «Куна-4000», чешская, под старый добрый триста тридцать восьмой, с чешским же прицелом «Меопта» и профессиональным глушителем. Внешне похожа на американский «Барретт», но сделана по старым добрым чешским оружейным традициям – маузеровский затвор и почти никаких мер по снижению веса оружия. Винтовка была тяжелой, но хорошо ложилась в руки, обещая добрую охоту…
Чтобы проверить, как она работает, по пути к вышке мы бросили в воду коробку, отошли и расстреляли ее, отойдя подальше. Стрелял я. Получилось неплохо – волнения и так почти не было, а тут еще гиростабилизированная платформа для винтовки. Триста тридцать восьмой хорош еще чем – у него на небольших дистанциях очень прямая траектория. Он и на тысячу метров работает так, как стандартный армейский патрон, – метров на триста-четыреста.
Только выпутавшись из одной идиотской ситуации, мы лезли в другую – нам надо было штурмовать огромную нефтяную платформу.
Километра за два мы сбросили скорость, а потом и вовсе остановились. Заглушили моторы, оставив только троллинговые. Сомкнули лодки бортами…
Герт соленой водой отмыл лицо и выглядел пристойнее, чем на пароме. Правда, вода Каспия загрязнена нефтью, и я бы в ней и мыться не рискнул, не то что пить – но… это лучше, чем рожа в засохшей крови.
– Что думаешь? – сказал Герт.
– Вариант один. Один снайпер на прикрытии – остальные штурмуют.
– И снайпером ты видишь себя.
– Ага.
– Он прав, босс, – вмешался один из британцев, – он не из нашей команды, будет мешать. Лучше пусть поддерживает нас огнем. Если, конечно, умеет стрелять.
– О’кей…
Первой пошла моя лодка. Мне надо было сблизиться, оценить опасность и при необходимости ликвидировать все угрозы, способные помешать нашей высадке. Я был специалистом по безопасности и потому знал, как выглядят системы безопасности на нефтяных платформах и как их нейтрализовать.
Могло быть и обратное. Например, там могли стоять автоматические стреляющие устройства контейнерного типа – там либо пулемет калибра 12,7, либо пушка от вертолета «Апач»… был когда-то такой. Меня с моей винтовкой просто на атомы распылит.
Но я ведь везунчик, верно?
Нервы на взводе, но в то же время я странным образом спокоен. Что-то подсказывает, что я – в конце пути и многое решится здесь и сейчас. Многое, если не все…

Каждый из нас знал, что у нас 
Есть время опоздать и опоздать еще, 
Но выйти к победе в срок. 
И каждый знал, что пора занять место, 
Но в кодексе чести считалось существенным 
Не приходить на урок… 

Узнаете? Это «Аквариум». Небо становится ближе с каждым днем… ну же! Мы и в самом деле считали, что у нас полно всего – и времени, и земли, и силы, и знаний. Многое казалось нам великим… бесконечным… неисчерпаемым… И что все это дает нам право жить беспечно.
Увы… жизнь показала нам, как мы ошибались…
– Лоцман… скорость ниже и носом к волне!
Лодка шла все тише, волнения почти не было. Платформа высилась в рассветном тумане, как «Левиафан»…
– Внимание, две огневые точки, примерно тридцать метров от воды. Пулеметы или пушки малого калибра, не активны…
– Активности нет. Наблюдаю движение на вертолетной площадке.
И тут, приглушенный туманом, раздался какой-то звук… я бы не понял, что это. Мало ли что там может шуметь так – там нефть добывают, там люди работают. Но звук повторился, потом еще раз… а потом я увидел трассер, метнувшийся в небеса…
– Внимание, на платформе перестрелка, слышу и вижу стрельбу! По мне не стреляют, что-то происходит на платформе.
– Понял, – наушник отозвался голосом Роу, – идем к тебе…

Каспийское море. Воздушное пространство. Ночь на 02 октября 2037 года

А пока на пароме, идущем в сторону Халифата, разворачивалась настоящая мини-война, вертолет Салмана Бадоева летел на одну из крупнейших на Каспии нефтедобывающих платформ – сто вторую, бывшую «Отан-2», принадлежавшую когда-то Казахстану…
Салман Бадоев внешне был спокоен и бесстрастен, но душу его грызло ощущение непоправимого…
Ему нужно было соединить вместе детали головоломки, чтобы понять, что, ко всем чертям, происходит…
И определить, наконец, свое место в этом.
Вертолет пятьсот двадцать пятый «Белл», как раз и спроектированный для того, чтобы возить нефтяников на вышки, легко приземлился на выдающуюся в сторону от основных сооружений платформы вертолетную площадку, достаточно большую, чтобы принять вертолет типа «Ми-46». Посадка прошла штатно, первыми выбрались его личники. Немногочисленная охрана вышки выстроилась, чтобы встретить хозяина… их было всего восемь человек, потому что нефтяную вышку Салмана Бадоева охранял, прежде всего, авторитет Салмана Бадоева. Охрана нужна была только для того, чтобы присматривать за работниками и не допускать, чтобы они сливали часть добываемой нефти в подходящие малые нефтеналивные баржи. А было тут и такое, каждый норовил украсть все, что можно.
Начальник службы безопасности подошел к хозяину, кивнул – до этого он переговорил с начальником СБ платформы.
– Все нормально.
Салман Бадоев кивнул и направился к лестнице, ведущей вниз, к жилым отсекам нефтедобывающей вышки…

Марина Степко находилась в одном из помещений жилого отсека, около двери дежурил безопасник. Увидев хозяина и сопровождавших его людей, он кивнул и отошел в сторону. Отдание чести в службах безопасности не практиковалось.
– На месте… – сказал Бадоев.
– Ключи! – сказал старший охраны.
Дверь открылась…

Помещение было самым большим из жилых на вышке, примерно семь на пятнадцать, оно использовалось для собраний, для хранения всего ненужного. Здесь еще остался герб Казахстана на стене и портрет его первого президента… их никто не снимал, потому что это никого не интересовало больше. Висит – и пусть себе висит.
Марина Степко как была в том спасательном костюме, так в нем и осталась, ее просто привезли сюда на вертолете, посадили сюда и заперли дверь. Несмотря на необычность самой ситуации и одежду, предназначенную совсем не для дефилирования по подиуму, она умудрялась выглядеть сексуальной и в этом. Она нашла какую-то веревку и сделала что-то вроде пояса – подчеркнув талию и натянув куртку на груди…
Увидев входящего Бадоева, она бросилась к нему.
– Дядя…
Она уже пыталась его соблазнить, и не раз… первый раз, еще когда был жив отец. Дочь делового партнера… вряд ли кто откажется. Но Бадоев отказался. По одной простой причине – он с детства испытывал непреодолимую тягу к маленьким девочкам и не собирался менять своих привычек…
Но и он, когда прикасался к этой женщине и даже просто видел ее, испытывал какое-то чувство… которое он сам не мог понять и потому злился на это… и на себя, и на нее. Он не хотел чувствовать то, что он чувствовал.
– Подожди.
– Дядя… я так рада, что вы меня освободили…
В общем… он понимал… даже не понимал, а знал, что с ней что-то не так. В конце концов, он хорошо знал ее отца, они говорили на одном языке – русском, при этом Салман Бадоев был типично восточным человеком, принятым и в роскошных дворцах кувейтских и саудовских шейхов, и в пещерах горных комплексов Йемена и Омана. Именно Салман Бадоев в свое время вводил Степко в смертельно опасный, лукавый и жестокий мир Ближнего Востока, объяснял, что можно делать и чего нельзя, почему все так, как есть, что можно попробовать изменить, а за что лучше и не браться. Конечно, и Степко делился многим с Бадоевым, делился как друг с другом. Потому Бадоев знал про то, что дочь Степко связалась с исламистами, приняла радикальный ислам. Это ему не понравилось.
Когда к нему пришел человек и купил большую партию оружия, он насторожился. Когда он узнал, что этот же человек фрахтует транспортные самолеты и сбрасывает контейнеры с оружием в Ферганской долине, он насторожился еще больше. Оружие в Ферганскую долину попадало, он сам его продавал, но втридорога и только тем, у кого есть платежеспособный спрос – то есть наркомафии. А радикальным исламистам доставались крохи, и так обеспечивалось равновесие и управляемость ситуации. Сбрасывать над Ферганской долиной контейнеры с оружием неизвестно кому – все равно что плескать бензином в огонь. Когда он сумел выяснить, что деньги на оплату таких крупных партий современного оружия попадают к нему с офшорок его старого друга Степко, он серьезно заволновался. А когда стало известно, что Крайса убили, и, скорее всего, убили по заказу Марины Степко, что она же оплачивает оружие, что она же приобрела себе целый сонм врагов, начиная от Волкова, русского партнера Крайса по торговле с Халифатом, и заканчивая британским и, возможно, российским правительством, он понял, что пора действовать, пока ситуация не вышла из-под контроля. Ему удалось отрубить хвосты – и русский, и британский. Британцев и русского продадут в Халифат, там отрежут голову под видеокамеру, и вопрос, кто виноват в произошедшем с ними, отпадет сам собой. С британским правительством можно будет договориться – козырей в этой ситуации у них нет. Но ему нужна вторая часть головоломки, причем срочно. Кому сбрасывалось оружие в Халифате, кто его конечный получатель? Это наркомафия, решившая, что делиться доходами с людьми, финансирующими наркопроизводство и живущими в Ойли Рокс, накладно и можно взять все под свой контроль? Или это радикальные исламисты, решившие тайно получить современное оружие, а потом перевернуть сложившийся, и, в общем-то, устраивающий всех, кроме простых людей порядок, устроить кровавый передел?
Этот вопрос надо было решить как можно скорее, потому что от него зависело, что предпринимать дальше.
Бадоев сел на стол, пыльный и старый. Монотонно гудел «драйв» – основной двигатель, приводящий в движение буровую установку, с помощью которой стоящий на стабилизированной платформе «комар» вгрызался в недра земли…
– Почему тебя украли русские?
– Я не знаю.
– Точно?
– Я не знаю! – Марина заплакала.
Другой бы ей поверил, но только не Бадоев. Давным-давно один его друг погиб от рук ваххабитов. Убийц впустила в дом его дочь.
– Почему украли именно тебя? А не меня, к примеру…
– Я думаю… это из-за Крайса!
– Почему из-за Крайса?
– Алекс… он связался с этим русским. Сделал его своим партнером. Я говорила ему, что это опасно, что мы не сможем его контролировать. У русского много наемников, он может просто использовать силу против нас. Но он говорил, что у него все под контролем.
Бадоев понял, что она спала и с Крайсом.
– Кто убил Крайса?
– Русский.
– Зачем ему это?
– Как зачем? Чтобы стать единоличным владельцем проекта! Они конфликтовали, я знаю это. Алекс… он всегда мало придавал значения таким вещам.
Бадоев ей не поверил.
– Поговорим о другом. Зачем ты финансируешь поставки оружия в Халифат?
– Я?!
– Именно ты. Кто тот человек, который приходил ко мне?
– Какой человек?
Бадоев достал коммуникатор, нашел в памяти снимки того человека, высокого монголоида, который приходил к нему. Показал фото.
– Вот этот человек.
– Я его не знаю.
– Почему же платишь за его покупки? Только не надо врать. Я знаю, где заначки твоего отца на черный день.
– Но я правда не знаю!
– Ты все еще исповедуешь ислам?
…
– Отвечай. Ты все еще исповедуешь ислам?
– Нет!
– Ты лжешь, – спокойно сказал Бадоев.
Марина заплакала.
– Я… давно вышла из ислама. Я… грязная.
– Можно сказать и так, – сказал Бадоев, – но некоторые думают, что если они делают джихад, то можно грешить как угодно, никакие грехи не имеют значения. Джихад смывает все. Таких людей немало, и думаю, что ты – из них.
…
– Кому вы поставляли оружие в Халифате? Не ври мне, я все равно узнаю. У меня в Халифате есть друзья, и они недовольны этим. Они хотят знать, кто несет ответственность за это. Есть договоренности, и ты их нарушаешь…
У двери грохнули выстрелы, и тут же глухо и страшно зарокотал пулемет.
– А это что…
Марина бросилась на пол и закрыла голову руками.
Бадоев выхватил пистолет, но было уже поздно. Дверь слетела с петель.
– Аллаху Акбар!!!

За несколько часов до этого 
Конвертоплан – китайский «Z35», размером с «Оспри», но отличающийся тем, что вместо двух двигателей у него было четыре, с винтами, защищенными кольцевыми рубашками, плавно опустился на вертолетную площадку некогда принадлежавшей Казахстану нефтедобывающей платформы. Моторы перешли в режим минимального хода…
Командир службы безопасности платформы (менеджер безопасности вышки) пожал руку высадившемуся из конвертоплана старшему менеджеру сектора, отвечающему за безопасность всего сектора. Это был следующий уровень иерархии в их службе. Дальше шел менеджер региона.
– Салам.
– Салам. Все в норме?
– Да, тихо…
Старший менеджер махнул рукой – из десантного отсека вынесли тело женщины, она находилась без сознания. Даже с учетом того, что почти стемнело, менеджер понял, что это очень красивая женщина.
– Ее надо спрятать. Есть место?
– Найдем. Можно в моей каюте.
– В каюте не надо. Какой-нибудь склад. С крепким замком.
– Это еще проще…
Старший махнул – тело потащили к лестнице, ведущей вниз, с вертолетной площадки.
– Осторожно! – крикнул вслед менеджер вышки.
– Хозяин прилетит через несколько часов, – сказал старший менеджер, отвечая на незаданный вопрос, – прибери тут бардак у себя.
– Рахмат. А эта…
– Хозяин захочет ее увидеть…
…
– … но хозяин на нее зол. Потому – без особой роскоши. Можешь покормить и дать воду. Но не больше.
– Понял.
– Не бить. Постоянно охранять, не выпускать. И… поставь кого-то, кто не захочет ее трахнуть после пяти минут знакомства. Она очень хитрая и… сам видел.
– Понял. Рахмат, эфенди…
Старший менеджер пихнул какую-то железяку на площадке ногой.
– Прибери. Засосет в двигатель…
– Сделаем…
Про себя менеджер вышки подумал, что надо поставить Алербека. Он его родственник, из горного села взял, потому о семье тоже забывать не надо. А тут платят хорошо, а делов-то – ходи с автоматом да смотри, чтобы рабочие работали, а не дурью маялись. Ну и если нападут… но только давно на них нападали… он даже точно припомнить не мог. Их авторитет их хозяина защищает.
Хорошая работа, в общем. А Алербек – он набожный, просыпается раньше, чтобы на намаз встать. Не ворует.
У него, наверное, и женщины-то не было никогда.
Старший менеджер еще что-то сказал, он не понял что, но сказал дежурное:
– Все сделаем, эфенди…

Они занесли женщину в помещение, которое использовалось под склад для всякой дряни. Перед этим зашел старший менеджер, внимательно осмотрелся.
– Вот это убрать. Это – тоже.
Вынесли стекло и то, что можно использовать как удавку.
Старший менеджер лично проверил замок и как он работает.
Пришел Алербек, он выделялся клочковатой бородой и глазами, как у собаки, преданными-преданными.
Задание ему давал менеджер вышки, а старший просто стоял рядом. Это было правильно, потому что вассал моего вассала – не мой вассал.
– Алербек, – сказал менеджер вышки.
– Да, дядя.
– Ты должен стоять тут и никого не пускать сюда. Понимаешь?
– Да, дядя.
– Совсем никого. Пока я не приду. И если с тобой захотят поговорить – ты не должен отвечать и вообще слушать. Понял?
– Да, дядя.
Старший успокоился – от этого проблем ждать не стоит. Тупой как баран.
– Есть вопросы?
– А намаз мне можно здесь совершать?
Дядя кивнул головой.
– Можно. Я скажу, чтобы тебе принесли коврик из твоей каюты и воду, чтобы ты мог сделать омовение, как положено.
– Рахмат, дядя.
– Не пускай никого. Это очень важно…

Когда Алербек остался один, он прошелся взад-вперед, потом начал искать местечко почище, чтобы тут расстелить коврик для намаза. Озабоченно посмотрел на часы. Он был вооружен автоматом «Витязь-45» российского производства. Более мощный «калашников» применять было нельзя, потому что здесь было много ценного оборудования и много всего горючего. Пуля «АК» пробивала защиту.
Пришел Мамаджон, принес коврик и воду. Кивнул на дверь.
– Кого привезли, брат?
– Не знаю.
Мамаджон положил коврик и воду, толкнул его дружески в бок и ушел…

На самом деле Алербек не считал Мамаджона своим братом. Он считал его негодяем, отвергшим Аллаха, лицемером и грешником, которому гореть в аду.
Как и всех остальных своих сослуживцев.
Никто – ни дядя, ни остальные охранники, находящиеся здесь, – не заметили того, как ненавидит их Алербек. Он искренне верил в Аллаха, но каждый день, возвращаясь в кубрик, где жили охранники, видел приклеенные к стенам страницы из журналов с голыми кафирами. Вместе с грузом для вышки им тайно доставляли водку и анашу. Многие от отсутствия женщин делали содомский грех друг с другом, а ведь в шариате сказано, что это самое ненавистное для Аллаха преступление.
Однажды они расстреляли какую-то лодку. Просто так. Она проплывала мимо, там были люди – и они открыли огонь из крупнокалиберного пулемета и снайперских винтовок. Потом выцеливали головы барахтающихся людей, наверняка мусульман, и смеялись.
При этом они считали себя мусульманами.
Сам Алербек исповедовал ваххабизм. Со временем он узнал, что среди рабочих тоже есть тайные ваххабиты.
Сейчас он тщательно скреб пол, чтобы не совершать намаз в грязи, когда услышал, как в дверь, от которой у него были ключи, кто-то скребется. Это было похоже на звук, с которым скребется мышь. А он не любил мышей, потому что мыши разносили всякую заразу…
Он подошел к двери, прислушался – потом сильно стукнул, как это он всегда делал, когда желал отогнать мышь. Потом отошел, чтобы закончить работу, но тут же шорох раздался вновь.
Он подошел к двери и стукнул опять.
– Салам, ахи…
Он подумал, что это ему послышалось. И снова стукнул.
– Салам, ахи…
Конечно, дядя сказал ему не говорить с пленницей. Но Алербек вырос в таком месте, где единственным учением было учение в медресе, а там рассказывали всякое – про джиннов, например. Если верить в джиннов, можно поверить и в говорящую дверь.
– Кто это?
– Салам, ахи…
Ахи… в переводе «брат». Так обращались друг к другу члены джамаатов, и это было что-то вроде сигнала «свой».
– Кто это говорит?
– Это я, ахи… выпусти меня.
– Мне нельзя с тобой говорить, – сказал он.
– Ты правоверный?
– Ла иллахи илла Ллагъ, – сказал он, подтверждая, что он и в самом деле правоверный.
– Тогда выпусти меня ради Аллаха…
Он поколебался. Инстинкт и многолетнее воспитание в покорности старшим рода диктовали ему отойти от двери, но вера заставляла остаться.
– Кто ты такая?
– Я ухти, твоя сестра…
– Ты правоверная?
– Да, я правоверная, как и ты.
Алербек прищурился… он знал, что джинны хитры.
– Скажи аят Аль-Курси.
По преданиям, аят хорошо защищал от джиннов.
К его удивлению, из-за двери раздались слова аята. Неверный его не знал, а джинн, прикинувшийся женщиной, никогда не стал бы произносить это.
– Кто ты такая? Как ты сюда попала?
– Я правоверная. Они похитили меня. И собираются убить.
– Почему?
– Потому что я правоверная. Как и ты.
Алербек недоверчиво покачал головой.
– Мой дядя правоверный, и хозяин тоже.
– Они кяфиры, хоть и прикидываются правоверными. Они лицемеры и поклоняются Аллаху лишь для вида. Они хотят убить меня за все то, что я сделала для братьев…
– Что ты сделала для братьев?
– Ты знаешь Ильяса, праведника? Амира из Ферганского вилайята…
Конечно же, Алербек знал про Ильяса, праведника. Его слава была известна даже здесь…
– Да, знаю.
– Тогда слушай, ахи…

Через некоторое время Алербеку принесли еду.
Еда была халяльная, ее привозили на больших судах снабжения – питались на вышках лучше, чем в большинстве мест по побережью Каспия. Конечно, некоторые мусульмане сомневались, что восстановленное мясо есть халяль, но было не до жира, так что ели и такую.
Сегодня на ужин… точнее… у миски еды для ночной смены платформы не было подходящего названия – короче, ему принесли большую миску восстановленного картофеля с восстановленным мясом коровы и подливом.
– Эй, брат… – позвал Алербек дежурного, – подойди сюда.
Дежурный… один из многих, кого набрали для работы на платформе, невысокий, кривоногий, с глазами-щелочками и редкой бородкой, подошел ближе.
– Ла иллаха Илла Ллагъ, – сказал Алербек.
– Мухаммед расуль Аллагъ, – тут же ответил дежурный.
– Оживляет масджиды Аллагъу тот, кто дает салам, вносит закят и не боится никого, кроме Аллагъа.
– Может быть, такие окажутся в числе идущих верно, – закончил фразу посыльный.
– И те, кто был преступными, окажутся в числе потерпевших ущерб, – сказал Алербек, – ты знаешь, брат, о том, что в той комнате наша сестра?
– Нет, брат.
– Они тиранят ее только за то, что та уверовала в Аллаха Всевышнего и помогала правоверным мусульманам чем могла.
Тот, кто принес еду, с сомнением посмотрел на дверь.
– Она знает Ильяса Праведника и много помогала ему. Благодаря ей многие из наших братьев получили оружие.
В исламе было кое-что… это могло быть и спасением, и уязвимым местом, в зависимости от ситуации. Верность Аллаху со стороны любого, кто ее провозглашал, не могла быть поставлена под сомнение.
– Кто мы такие, если не спасем праведную сестру от рук тиранов?
Тот, кто принес еду, снова с сомнением посмотрел на дверь. Он давно был членом тайного ваххабитского джамаата, и ему было вполне комфортно его нынешнее положение – хотя если бы джамаат раскрыли, то, скорее всего, их бы убили и сбросили в воду. Это типичное поведение для членов тайных организаций, ведущих борьбу, – привыкшие к борьбе в подполье, они крайне неохотно переходят к открытой борьбе. Пусть даже открытая борьба и является необходимым финалом борьбы тайной.
– Не бойся гнева тиранов, – упрекнул его Алербек, – бойся одного лишь Аллагъа.
– Я не боюсь тиранов, – сказал посыльный.
– Тогда скажи всем нашим, пусть будут готовы.
– Когда начинаем?
– Когда сюда приедет хозяин. Давно пора воздать по заслугам этому лицемеру и тирану всех мусульман…
Хозяин приехал только под утро. С немногочисленной – а многочисленную просто не поднял бы вертолет – охраной он спустился вниз.
Дядя, который шел с ними, подозвал племянника.
– Расскажи нам Алербек, здесь все тихо? Ничего не происходило?
Алербек пожал плечами, на его лице было тупое и покорное выражение.
– Да, дядя… – сказал он, – я совершил два обязательных намаза и немного поел.
Дядя похлопал его по плечу.
– Молодец. Иди, отдыхай…

Алербек Валиханов спустился к кубрику, где они отдыхали в промежутках между сменами. Он шел спокойно и уверенно и сам впервые за много месяцев чувствовал себя в своей тарелке. Он был самим собой, ему не надо было притворяться и делать вид, что добро – это зло. Он знал, что он должен был сделать, собирался сделать это и полагался лишь на Аллаха Всевышнего.
Достаточно нам Аллаха, он – прекрасный хранитель. 
Он думал, что в кубрике никого нет, но там был Мамаджон, он лежал на кровати, смотрел непотребный журнал и занимался… в общем, он занимался харамом. И не смутился, даже когда вошел Алербек, но харамом при этом заниматься перестал.
– Эй, брат, я думал, ты на посту…
Не обращая внимания, Алербек прошел к своему отсеку и отомкнул ящик. Отсек представлял собой пространство примерно два метра на два метра на метр, там было место для полки как в железнодорожном вагоне, где можно было поспать, и запирающегося на замок большого ящика, где можно было хранить личные вещи, оружие и часть снаряжения. По заведенному здесь порядку индивидуальное оружие хранилось охранниками в таких шкафчиках, а коллективное – от пулемета и мощнее – на постах, в водонепроницаемых ящиках…
– А я сказался больным… этот ишак поверил. Не обижайся, Алербек, но твой родственник – тот еще ишак…
Алербек достал из своего ящика пулемет «РПК-204» и примкнул к нему магазин. Передернул затвор… первый патрон из пятидесяти ушел в патронник.
– Э… брат, давай в картишки перекинемся, если ты пришел. Деньги есть?
Алербек выбросил левую руку – и Мамаджон захрипел, царапая горло и пытаясь вырвать из него клинок…
– Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк Его… – сказал Алербек, утверждая торжество шариата, и добавил: – Аллах, да будет милостив к тебе, и да простит он твои многочисленные прегрешения брат. Я назову тебя в числе тех, к кому буду простить проявить милость. После того как стану шахидом…

Вооруженный охранник – вряд ли можно было придумать что-то более обычное и примелькавшееся глазу, чем это. А то, что он несет пулемет…
По пути к нему присоединились еще несколько буровых рабочих из тайного джамаата. Некоторые были вооружены огнестрельным оружием из тайников.
Никто не произнес ни слова, потому что понимали друг друга без слов, как и должно быть с людьми, объединенными общей целью и общей верой…
Нет Бога, кроме Аллаха!
В темном коридоре все стояли, сгрудившись, и не было даже ящика, за которым можно было бы укрыться. Лишь в самый последний момент охранник, стоящий крайним, заподозрил неладное.
– Сюда нельзя… стойте.
Алербек вскинул пулемет – и короткая очередь отбросила охранника назад. Не теряя времени, не меняя шага, он вышагнул за угол и тут же открыл шквальный огонь, просто водя стволом перед собой. Коридор представлял собой «трубу», в которой было не промахнуться, и даже рикошеты от стен находили цели.
– Аллах Акбар! – заорал он, перекрикивая рокот пулемета.
Когда барабан опустел и перед ним никого не было, только лежали вповалку тела кяфиров, он опустил пулемет и перехватил из-за спины надежный и знакомый «Витязь». Две пули из имевшихся в магазине двадцати пяти вынесли замок, он пнул дверь и шагнул внутрь, вскидывая оружие. Хозяин был там, он вскидывал оружие, а из-за его спины довольно скалился сам шайтан. Они выстрелили почти одновременно… Алербек пошатнулся, но устоял, а Салман Бадоев сложился пополам, после того как длинная очередь почти вся попала в него. Семь или восемь пуль сорок пятого калибра – после такого никто не выживет…
Салман Бадоев, один из могущественнейших людей на Каспии, владелец оружейного бизнеса, торговли и фабрик, нефтеприисков, долей в многочисленных фабриках в Имарате и Халифате, где трудились рабы, долей в наркопосевах, многочисленных точек Хавалы по всему региону – упал на бок, дернулся один раз и замер…
Он был мертв. И что будет теперь – знал один только Аллагъ…
Впереди что-то зашевелилось… он поднял пулемет, но тут же опустил.
Это была она. Он сразу понял, что это – она. Та, с которой он говорил. Он и не представлял, какая она красивая. Лучше любой кафиры, которые дают себя снимать и эти снимки печатают в непотребных журналах, на которые все охранники смотрели и делали при этом харам.
Он никогда не думал, что бывают такие красивые мусульманки.
– Ухти… – прохрипел он.

Каспийское море. Платформа. Раннее утро 02 октября 2037 года

Лодки с бойцами 22SAS ушли вперед.
Что касается всего происходящего, я просто не понимал, какого черта творится. Почему они стреляют друг в друга. Что, ко всем чертям, происходит?
Не было похоже, что они отражают нападение на платформу – внутри нее были слышны выстрелы. Не было заметно, что хоть один человек стоит на своем посту. На вертолетной площадке был вертолет, но мне с воды была видна только часть хвостового ротора и винты.
Я принял решение стрелять по всем, кого увижу, кроме бойцов САС, я помню, как они выглядят, но это проще было сказать, чем сделать. Стрелять снизу вверх – само по себе проблема, а с воды… Даже гиростабилизированная платформа не помогает – твое-то тело повторяет всю нестабильность лодки. Решил расстрелять видимую мне пушечную установку: и попрактикуюсь, и пристреляю винтовку.
Прицелился. Прицел примитивный, но крепкий и с хорошей сеткой, а баллистику триста тридцать восьмого я помнил наизусть и надеялся, что тут заряжен патрон армейского образца, а не какое-нибудь извращение на тему. Угол места цели большой, но расстояние небольшое, а триста тридцать восьмой на таком расстоянии летит почти как копье. Рискну – все-таки возьму на одно деление выше…
Я выстрелил, целясь не в саму пушку, а в прицельную систему, коробку с линзой. Попадание с первого же выстрела, я увидел, как брызнуло стекло. Ну, да, лапуа есть лапуа…
Перезарядил…
– Наблюдай! – заорал я.
Не знаю, понял ли англичанин. Мне нужен был наблюдатель, любой снайпер такую работу выполняет с наблюдателем – потому что поле зрения наблюдательного прибора намного шире, чем поле снайперского прицела. Наблюдатель отмечает цели и выдает снайперу возможное решение. А у меня наблюдателя не было.
Я принял решение смотреть сам. Невооруженным глазом.
Первого я высмотрел сразу, увидел движение у вертолетной площадки. Выстрелил как раз тогда, когда он поднимался… попал. Тело полетело в воду.
С почином.
– Снизь скорость! – крикнул я англичанину на английском и начни движение вокруг платформы. Медленно, понял?!
Тот кивнул, лодка пошла так, как я хотел. Стрельба продолжалась – я не мог понять, где она сосредоточена, бой как бы шел в нескольких местах разом. Обычно такого нет, штурмовая группа действует сосредоточенно.
Еще двое.
Эти что-то сбрасывали, я снял сначала одного, потом и другого. То, что они сбрасывали, от удара об воду раскрылось и превратилось в оранжевый плот.
Бегут?
Появился третий. Он пробегал там же, где были те двое, я выстрелил – и он свалился в воду…
– Отлично! – крикнул англичанин.
Да не совсем отлично. А вот сейчас начнется пожар, потечет горящая нефть – вот тогда и будет отлично.
Мы пошли дальше… тут я увидел настоящее пиршество для снайпера. Открытые галереи и пулеметный расчет, удерживающий их.
Отстрелял и их. Движение на галереях, я перевел прицел – увидел «своих». Не совсем своих, конечно, но в наши веселые времена тот, кто не падает на колени по пять раз в день и носит трусы – вроде и свой….
А потом я услышал…
Это был вертолет, он шел с той стороны, где был Халифат, со стороны берега. Сколько до него… сорок? Пятьдесят?
– Всем позывным, угроза с воздуха! – крикнул я в рацию. – Укрыться!
Вертолет появился справа от нас, это был либо «Блекхок» либо «Z20», его китайский аналог. Черный, без опознавательных знаков – зато с нашлепкой радарной системы для слепых полетов – на носу. Он заходил на вышку… кто-то с вышки дал очередь в сторону вертолета – и в ответ с него заработал пулемет…
«Миниган»!
Дьявольская штука. Даже после появления скорострельных кейсовых систем со сменными стволами все равно страшная вещь. Блок из шести вращающихся стволов, беззвеньевое питание, темп стрельбы регулируемый, от двух до четырех тысяч в минуту. Когда он работает – звука отдельных выстрелов не слышно, звук похож на работу огромной дрели, выжить под его огнем почти невозможно.
– «Миниган»! – выкрикнул я в рацию, хотя любому, кто был на вышке, и так было понятно… что пришел северный пушистый зверек…
Лоцман без команды тронул лодку, чтобы укрыться за массивными бетонными опорами, быками платформы, а я, наверное, сделал большую глупость…
Я начал по этому вертолету стрелять.
Зачем? Ну, скорее всего, они все равно обнаружили бы нас и нанесли удар. Наверное. Может быть, потому что в моих руках была винтовка триста тридцать восьмого калибра и ею при определенных обстоятельствах можно было повредить вертолет. Может, я просто озверел после событий всего этого дня и действовал на инстинкте: угроза – стреляй. Как бы то ни было – это была большая глупость.
Хвостовой ротор – самое уязвимое место классических вертолетов – было мне недоступно, нечего было и думать стрелять по нему – поэтому я начал стрелять по кабине пилотов, надеясь зацепить одного из них и вывести из строя оборудование. Первая пуля ушла в цель, вертолет никак не отреагировал, он висел над платформой, подавляя противника огнем «Минигана», – я был даже не уверен, что попал. Вторая… вот на нее вертолет отреагировал, уходя еще правее и разворачиваясь. Попасть из винтовки с болтовым затвором по маневрирующему вертолету не стоило и пытаться… вертолет заходил на нас, и я понял, что сейчас будет.
– Прыгай! – заорал я, кажется, по-русски.
И вряд ли англичанин-лоцман меня понял…

Вынырнул я, когда все уже было кончено.
Я был весь в грязи… но хорошо, что не в крови, – мало кто может похвастаться тем, что выжил после удара по нему «Минигана». Я выжил, хотя от этого было не легче… я прятался за огромным бетонным быком, цепляясь за его склизкую стену… вода была просто невообразимо грязной и пахла нефтью… грязь уже сохла на коже омерзительной пленкой, а где-то вдалеке из-за залитых водой ушей я едва слышал – грохотал вертолет, но «Миниган» уже молчал.
Я начал осматриваться, одновременно пытаясь и держаться на плаву… от нашей лодки остались лишь ошметки… я видел часть корпуса, и все. Лоцмана я не видел.
Стрельба наверху была, но так… остатки торжества. Я понятия не имел, кто стрелял и по кому, но похоже было на то, что добивали раненых.
Где Роу и его люди и выжили ли они после всего этого – я не знал.
Потом я увидел труп и решился… подплыл поближе и ухватился за него… это и в самом деле был труп, он тонул, едва я хватался за него, и потому надо было быть осторожнее. Но в то же время он мог держаться на воде, потому что на нем был бронежилет с положительной плавучестью… дорогая, кстати, штука.

Вот и все – я продолжаю гореть! 
Ярче всех – и до конца, до конца! 
Быть собой – и ни о чем не жалеть! 
Вот и все – просто запомни меня! 

Эта песня всегда напоминала мне о том, что надо держаться. Несмотря ни на что…
Стараясь не утопить труп, я отбуксировал его к бетонному быку, за который можно было как-то уцепиться. Начал шарить по телу… ага, есть. Оружейный ремень – и, судя по тяжести, оружие тоже имеется. Это уже гуд. Оружие, бронежилет… это уже что-то. Не начинать же жизнь с чистого листа… право слово…
И тут что-то полетело сверху… слева. Я сначала подумал, что начала рушиться платформа, потом понял – вертолет! Вертолет средних размеров сбросили вниз, он на моих глазах, подняв волну, шумно ударился об воду и начал быстро тонуть…
Похоже, наверху шла игра совсем без правил…
Переждав волну, вслушиваясь во вновь усилившийся гул вертолета, я начал снимать с трупа бронежилет. Обстрелявший нас вертолет явно уходил от платформы…

Чтобы забраться наверх, на платформу, надо было каким-то образом добраться до первой ступени причальной стенки или дока. Первая ступень находилась на высоте около пяти метров от поверхности и была рассчитана на прием груза с грузового судна снабжения, которое ходило между вышками с регулярностью трамвая. Мне же надо было подняться туда с поверхности воды.
Как я это сделал? Снял с трупешника, попавшегося мне, всю одежду, после чего связал ее в длинную веревку, разорвав, где можно было, и на одной стороне привязал что-то вроде груза, чтобы зацепилась при броске. Не с первой попытки, но заволочь собственные бренные телеса наверх мне удалось.
Оказавшись наверху, я лег на бетонную площадку на высоте примерно восьми метров от поверхности и просто лежал какое-то время. Я устал, я был разбит, я не хотел никуда идти, я ощущал свою вину и чувствовал себя идиотом. Из-за моего дурацкого стремления отомстить, из-за моего гребаного донкихотства погибли люди.

Сон звездолета помнит свет золотой планеты, 
Два раскаленных солнца над вековым песком. 
Скоро ты станешь, мальчик, рыцарем из легенды! 
Скоро в Великой Силе произойдет раскол. 
Тысячами осколков брызнут миры сквозь пальцы, 
Сжавшие твое сердце, как рукоять меча. 
Ветры родной планеты шепчут тебе: «Останься!» 
Но «Торопись в дорогу!» – звезды тебе кричат. 

Это слова Андрея Земскова, написанные им на киносагу «Звездные войны». Мы нашли диск с записью первых трех частей «Звездных войн» в разрушенном магазине в Алма-Ате… бородатые уроды разрушили и сожгли все, потому что смотреть телевизор – харам и читать книги – тоже харам… но этот диск чудом остался не поврежден, и мы смотрели его всей ротой, от которой и осталось-то пара десятков человек в самые страшные моменты. Этот диск учил нас жить и сражаться в неравной и страшной войне, несмотря ни на что, и погиб… да, погиб, как гибли и мы при контратаке вахов на бывшую базу ВВС США Манас…

Сон о погибшем детстве рушится с тихим звоном, 
Магия предсказанья прячется между строк 
Книги, в которой бьется всяк со своим драконом. 
Прав ли был твой учитель, в руку вложив клинок? 
Так пусть пожинают пламя те, кто по искре сеют! 
Кто был врагом, кто братом – не разберешь, пока 
Зверь этот роет лапой душу твою, как землю. 
Прячет лицо под маской сын твоего полка. 

Надо идти…
Я встал… проверил оружие и боезапас. С боезапасом было совсем плохо, его попросту не было, но в магазине «РПК-204» осталось больше половины патронов, судя по сопротивлению пружины.
Я вставил магазин обратно и передернул затвор…

Мальчишка-джедай, на своей стороне 
Ты снова остался один. 
И сон звездолета по этой войне 
Несет тебя на Татуин… 

Первый труп я нашел, когда поднялся на первую палубу платформы, наблюдательную – там была часть оборудования, а привод или драйв… были выше.
Это был один из охранников, судя по всему, в таком же, как у меня, жилете и с развороченным двумя попаданиями затылком. Два выстрела в голову – почерк 22SAS. Значит, это Роу поработал. Обернувшись, я заметил отброшенный в сторону «РПК-204», такой же, как и у меня, а в жилете я нашел два полностью снаряженных магазина.
Уже дело…
Второй пулемет я забросил за спину… никогда не имейте дело с оружием, в отношении которого вы не убедились в его работоспособности лично. Но я не хотел стрелять здесь по одной простой причине – на выстрел тут же сбегутся, выстрелом я выдам себя. Решил рисковать, и на всякий случай взял второй ствол, хотя пулемет был тяжелым. Решил для себя, что, если первый даст осечку, я брошу его и буду стрелять из второго. Но это если не попаду в перестрелку неожиданно. Тогда могут и убить…
Наверх вела бетонная дорога, достаточно большая, чтобы по ней мог спуститься автомобиль и робот-погрузчик. Я начал подниматься по ней – и тут услышал торопливые шаги. Успел отскочить назад и залечь у самого начала дороги.
Наверху появились трое, по крайней мере у одного было оружие. Я заметил бороду и такой же жилет, как у меня, и открыл по ним огонь, прежде чем они поняли, что пандус – под прицелом.
Пулемет оказался работоспособным. Я сменил магазин, отмечая, что все трое лежат, не шевелясь. Интересно, есть наверху кто-то еще…
Было оглушительно тихо, как и всегда бывает после стрельбы.
Только когда ручеек крови сверху дотек почти что до моего лица, я решил действовать. Разжившись еще оружием и боеприпасами – теперь я уже мог полноценно сражаться, – я двинулся вперед…
Вторая палуба оказалась заставлена материальными ценностями, и тут же в углу стояли три робота-манипулятора. Они управляются человеком, похожи на большой гибрид Сегвея и силового костюма-экзоскелета. Ничего не было ни видно, ни слышно, и вполне можно было предполагать, что среди контейнеров прячется кто-то, кто может держать меня на мушке.
– Аллах Акбар! – крикнул я и дал наугад очередь. Но ответных выстрелов не последовало.
А Аллаху Акбар! – это чтобы сбить с толку. Старый прием…
Главный драйв не работал, кстати, и наверху что-то горело, судя по запаху. Только пожара еще не хватало…
Я начал смещаться к стене… пошел по узкому проходу между контейнерами… так меньше риска получить пулю, чем идти прямо к выходу. Но пулю я не получил, и среди контейнеров никто не прятался…
Дальше надо было выйти наружу… начиная с этого уровня передвижение с уровня на уровень возможно было только по широким, но полностью «голым», не защищенным от огня галереям, которые специально держали чистыми для того, чтобы мог беспрепятственно проехать кар или робот-погрузчик. Платформа всегда спроектирована так, чтобы использовать внутреннее пространство по максимуму. Я прошел угол и…
– Черт…
Я и Роу одновременно опустили свое оружие.
– Я услышал выстрелы, – сказал Роу, – решил проверить.
– За мной чисто… зайдем.
Мы зашли внутрь склада, чтобы нас не было видно с галереи.
– Где Александер?
Я отрицательно покачал головой.
– Фак! Как это случилось?
– Вертолет. Он ударил по нас из «Минигана» в ответ на мой обстрел. Я пытался сбить его. Успел прыгнуть в воду.
– Фак! – Роу ударил кулаком по стене.
– Что здесь вообще, на хрен, произошло?
– Не знаю.
– Не знаешь?
– Не знаю! – огрызнулся Роу. – Мы зашли… тут уже пальба во весь рост была, мать их. Какая-то разборка.
– Кто с кем?
– Я так и не понял. Кажется… тут все палили во всех. Охранники… рабочие. Полный п…ц, в общем. Потом этот гребаный вертолет… откуда он взялся, на хрен? С того берега… это китайская птичка? Какого хрена здесь понадобилось китайцам? И как они прилетели сюда от своей границы?
– С дозаправкой? – предположил я.
– Да ни хрена подобного, – Роу снова начал ругаться, – он накрыл нас из своей долбаной пушки, мы потеряли Кроу и Стива. Потом высадились эти ублюдки… стреляли во всех.
– Ты видел, что они тут делали?
– Да ни хрена. Я только думал, в какую дыру засунуть свой зад. Видел только, что спецы это. Конкретные.
– Чем были вооружены?
– Винтовки. Китай. Современные. Пулеметы еще…
Китай. Современное китайское оружие в Зону поставлял я. И я знал, у кого в Зоне есть черный вертолет, похожий на «Блэкхок».
Только делиться своими знаниями с Роу я не спешил. Это мое дело, я его должен был решить…
– А потом?
– А потом они свалили. Вот и все.

Они свалили – а мы остались на разбитой нефтяной платформе с горой трупов.
Благо я понимал в нефтяных платформах, потому что сам в свое время охранял их. Превентором мы перекусили трубу, чтобы не допустить нефтяного разлива. Это было первое, что мы должны были сделать.
Наскоро теми минимальными силами, какие у нас были, мы обыскали платформу, нашли несколько прячущихся работников. Два раза вступали в перестрелку прятавшиеся охранники. Оба раза в перестрелке победили мы. Трупы скинули в воду. Рыбам тоже чем-то надо питаться.
О’Брайена мы и тут не нашли, мы даже не знали, был он на вышке или нет.
Оставшихся работников мы согнали в подходящее для этого помещение и заперли. Возиться с ними у нас не было ни сил, ни времени, ни желания.
Наконец мы напоролись на то место в жилом отсеке, откуда все, видимо, и началось. В узком коридоре гора трупов, часть – в гражданских костюмах, недорогих, но хороших, которых на нефтяной платформе просто не может быть – они тут за день превратятся в грязные тряпки. Часть – в боевых комбинезонах со вставками для плит ESAPI. Всех расстреляли с одного направления, с того направления на стене только один след от пули – значит, когда в них начали стрелять, никто не успел ничего сделать. На полу – множество кровавых следов ног, оружия нет ни у одного – значит, забрали и пошли дальше. Видимо, здесь было начало мятежа.
Дверь прикрытая. Вывороченный пулей замок.
– Чисто!
Помещение, большое по местным меркам. Какой-то хлам, лежащее на полу тело.
– Посвети.
Я посветил, Роу посмотрел, выругался.
– Черт…
Я тоже узнал.
– Бадоев?
– Он самый. Крупнейший торговец оружием региона. Как он тут-то оказался?
– Возможно, это его платформа.
Роу быстро обшарил карманы – брюки, потом пиджак.
– Ноль. Ничего. Кто-то побывал тут до нас.
И я даже подозреваю кто.
Луч света высветил лицо… седые, коротко стриженные волосы… лицо умершего было спокойным. Вот и еще один, кто сильно недооценил Марину Степко.
– Пошли. Надо где-то найти телефон.

Спутниковый телефон мы нашли в диспетчерской рубке…
Сейчас, чтобы не рисковать, мы собрались на одном из постов безопасности, все, кто уцелел. Так мы прикрывали только одно направление из четырех, но в нашем распоряжении были две крупнокалиберные снайперские винтовки, пулемет и автоматическая пушка калибра двадцать три миллиметра.
Совсем рассвело. Оставшиеся в живых после безумной ночи британские спецназовцы пытались как-то отдохнуть. Роу наконец-то отчистился от грязи и теперь на костерке готовил чай. Приготовив, подошел с двумя кружками ко мне.
– Будешь?
Я принял кружку, поморщился – обожгла пальцы.
– Спасибо.
– О чем думаешь?
О чем…
– Я вот о чем думаю, друг… – сказал я, – вот смотри. Исламский Халифат. Громадное государство, верно?
…
– Почему они так хреново живут? Сколько там людей? Неужели они ничего не производят? А если производят, то куда девается этот прибавочный продукт? Почему Исламский Халифат не только не богатеет, но и скатывается в еще большую нищету? А ведь у них есть и нефть. И они ее куда-то продают.
– Радиоактивная.
– Не только и ты это знаешь.
Роу сплюнул.
– Значит, они просто гребаные сукины дети, и Аллах не желает им помогать.
– Не ищи простых оправданий. Вот тебе еще задачка на сообразительность – я веду войну в районе Нарынского каскада. Постепенно увеличиваю задействованные силы и средства, но не форсирую события в расчете на то, что восстанут племена. Но вот в чем загвоздка – в этом районе оказывается все больше и больше моджахедов. И кто-то же их снабжает, кто-то дает им возможность воевать. Одним грабежом это не объяснишь. Кто-то есть с другой стороны. Кто-то такой же, как я, кто ведет игру. Кому-то выгоден Халифат и то, что он собой представляет.
– И что?
– Что? Да ничего. Если не считать того, что к северу от Халифата находится моя страна. И потому это всегда будет нашей проблемой.
Послышались вертолеты. Теперь уже мои. Благо на вышке была связь, и сотовая, и спутниковая…
– Тебя подвезти?

Ташкент. 05 октября 2037 года

Британским спецназовцам было некуда идти, поэтому я вывез их к себе. В Ташкент. Конечно, Ташкент не то место, о котором кто-то может сказать «к себе», и я в том числе. Но у меня там были серьезные позиции. Сейчас Роу уже связался с посольством, почему-то не в Москве и не в Пекине, а в Хельсинки, и сейчас они, кажется, готовили эксфильтрацию. Либо через Уральск, либо через Шанхай, либо через Гонконг.
А пока мы сидели в забегаловке при рынке, месте, которое точно слушать не будут, и ели плов руками, сидя по местному обычаю на толстых стеганых одеялах.
– Ну? – спросил я. – Придумал ответ для моих загадок?
Роу невесело усмехнулся.
– Кто-то из наших работает на ту сторону.
Я покачал головой.
– Ответ неверный. Не кто-то из наших, а кому-то из крупной олигархии выгодно существование Халифата именно в таком виде. Как рассадник наркотиков, терроризма и джихада. Как постоянный источник угрозы. Олигархи – они и не наши и не ваши. Они давно вышли за пределы того или иного государства. Они не платят налоги.
– Есть соображения, кто это может быть?
Вместо ответа я достал коммуникатор, перемотал. Роу посмотрел, усмехнулся.
– Быть не может.
– Очень даже может. Я показываю тебе это по двум причинам. Первая – будь осторожен. Вторая – если что со мной, ты будешь знать. И поступи с этим так, как тебе подскажет честь британского офицера.
Роу скривился.
– Не самое лучшее время для чести, согласись.
– Нет, ты не прав. Именно сейчас лучшее время для чести. Сколько друзей ты потерял – пробовал считать?
– Нет.
– И я нет. Но согласись – они имеют право.
Роу бросил обратно в тарелку горсть риса со специями и мясом, которую собирался засунуть в рот.
– Умеешь ты поднять аппетит.
– Да уж. Увольняться не собираешься?
Роу покачал головой.
– Собираюсь, но к тебе не пойду.
– Почему?
– Откровенность за откровенность – ты псих, друг. У тебя с башкой совсем не в порядке. Сколько тебе лет?
– Сорок пять.
– В твоем возрасте люди имеют какой-никакой бизнес, семью, покупают «универсал» и ездят на уик-энды. Или нанимаются где-нибудь смотрителем в Национальный парк. Но не рискуют своей ж…, тем более имея такие деньги, какие имеешь ты. Ты – адреналиновый наркоман и резонер, но в отличие от многих других резонеров ты реально действуешь. Ты сам играешь с огнем – и точно так же играют с огнем все, кто работает на тебя. Ты это понимаешь?
– В общем и целом… да. Понимаю.
– Ты играешь в политические игры. Пытаешься изменить ход истории. И если тебя решат раздавить – тебя раздавят.
– Ну… в чем-то ты прав.
– Так что я пас. Пойду в полицию, наймусь смотрителем в национальный парк, уеду в Канаду или в Австралию. Или стану пи-аш, или отправлюсь тренировать специальные силы Бразилии. Но только не к тебе.
– По крайней мере, честно.
– Как сказать. Я благодарен тебе за то, что в нужный момент ты встал спиной к моей спине, и мы многим надрали задницы. Я благодарен тебе за то, что в нужный момент ты выручил нас, хотя мы были в полном дерьме. Но влезать в это… извини, я мимо.
Я тоже взял полную горсть риса… проголодался.
– Вопросов нет. Дело добровольное. Только подумай вот о чем. Каким был бы этот мир, если бы твои прапрапрадеды не начали наводить в нем порядок. Свой порядок. А?

В офисе меня застал звонок генерала Сяолиня. Он звонил по скайпу.
– Последний платеж не пришел, – сразу сказал он.
– Я разберусь с этим…
Фань помолчал… было видно, что он и сам не в лучшем виде.
– Даже с учетом того, что тебя разыскивают?
– Меня не разыскивают. Со мной хотят поговорить. Это просто объявление в Сети, не более того. Ты должен знать швейцарские законы.
Последним я намекнул генералу Сяолиню на то, что наверняка и он держит деньги в Швейцарии. Стране, где ствол у каждого, где большинство объектов недвижимости нельзя купить без согласия соседей, где швейцарцы, увидев, как водитель превысил скорость, звонят в полицию, а полиция размещает в Сети объявления, с кем она хочет увидеться и поговорить. И что самое удивительное для меня, русского человека, который не верит ни государству, ни обществу, что все это работает… по-настоящему работает.
– Деньги будут? – просто спросил генерал Сяолинь.
– Да, – ответил я, – встречный вопрос: если деньги будут, ты готов продолжать со мной работать?
– Да, – сказал генерал. И отключился.
А я остался наедине с самим собой и со своими проблемами.
Это был мой прокол. Моя ошибка. Я решил разобраться сам с тем, с чем разбираться сам не был должен. Если ты нанимаешь людей – ты отвечаешь за их еженедельный чек, а они делают для тебя все остальное. В итоге я потерял время, позволил личным вопросам встать над деловыми, и сейчас имел дыру в балансе и несколько тысяч человек, перед которыми я отвечал. Некоторых – в зоне боевых действий.
Я не должен был ехать в Великобританию. Не должен был лично ехать в Швейцарию. Не должен был лично ехать в Москву. Вместо этого я должен был послать туда людей, а сам должен был быть здесь, на капитанском мостике.
Почти сразу я установил, почему появилась такая дыра. Ее не должно было быть, потому что я осторожно вел дела, а кредитные средства никто с меня не взыскивал – дыра была в оборотке. Дело было в том, что почти все купцы за свой товар не расплатились.
Вопрос, почему они это сделали, решился сам собой – зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал голос амира Ислама.
– Нам нужно встретиться. Сегодня.
– Это проблематично.
– Никаких проблем. Я в Ташкенте.

Мы встретились в кафе «Умидхон», в котором готовили отличный плов и афганские блюда. Кафе было закрыто, когда я приехал, – амир Ислам уже был здесь и сидел на почетном месте. По местным меркам это было демонстрацией силы.
– Салам алейкум.
Вместо ответа я молча сел на свое место. Принесли плов.
Понятно, что такой человек, как амир Ислам, просто так в Ташкенте не появится.
Мы ели плов в полном молчании. Здание было окружено бойцами с обеих сторон, готовыми открыть огонь друг по другу.
– Есть какая-то причина, почему вы не платите свои долги? – спросил я, когда порция плова подошла к концу.
Это было грубостью, на Востоке сразу с дел не начинают. Но не меньшей грубостью было не платить по счетам. Тот, кто сколотил состояние на наркоторговле, знает, что бывает, если не заплатить за партию.
Амир Ислам нехорошо усмехнулся.
– Будем честными. У вас сейчас нет компаньона, который финансировал ваше маленькое предприятие, верно?
…
– На самоокупаемость вы не вышли. К тому же для вашей бытовой техники вам нужны солнечные батареи, которые производит «Крайс-групп», а швейцарская полиция разыскивает вас, чтобы «поговорить». Учитывая обстоятельства… я бы не торопился в Швейцарию. Я ничего не путаю, господин Волков?
…
– Выхода у вас, собственно, два. Первый – бросать все, что вы тут начали, и возвращаться в Великобританию, где вас, весьма вероятно, арестуют. Это не считая Китая, перед которым у вас неоплаченные счета и подмоченная репутация. И это не считая людей, которые находятся в боевой зоне, верно?
…
– Второй выход – это срочно найти где-то деньги.
Я уже понимал, к чему он клонит.
– И я готов вам их дать. Столько, сколько нужно.
– Для начала – вы не расплатились за оружие.
– Перестаньте. На Востоке сделка выполняется только в случае, если у обеих сторон есть средства заставить ее исполнить. Но поскольку я цивилизованный человек – здесь играет роль и моя заинтересованность. Мои интересы вам известны.
…
– Мне интересен контроль станций Нарынского каскада, пока что они у вас в руках… но это пока, потому что без денег вы его очень быстро утратите. Мне интересны поставки оружия, бытовой техники, автомобилей, одежды из Китая и зачетные схемы за электроэнергию. Наконец, мне интересно сделать Халифат чем-то иным, нежели то, что он представляет собой сейчас. Есть что-то, что вы можете сказать в ответ?
– Есть.
…
– У русских есть поговорка – «Не рой другому яму, сам в нее попадешь». Понимаете?
– О, да. Только это не яма. Это – трамплин. Для меня. Для вас.
Амир Ислам наклонился вперед.
– Неужели вам не хочется стоять у истоков нового государства, а? Неужели вам не хочется вершить судьбы миллионов?
– Я предпочитаю наличные.
– Бросьте. Вы такой же, как и я. Только потому я с вами и разговариваю.

К соглашению мы пришли быстро. Моя доля оставалась прежней. Доля Крайса в нашем СП переходила к амиру Исламу.
– Как вы это сделаете? – спросил я, когда договоренность была скреплена рукопожатием, руки были жирными от бараньего жира.
– Не имеет значения. Я предъявлю вам надлежаще оформленные документы на свою долю. Как я их получу – мое дело. После чего мы продолжаем работать. И по Китаю, и по Нарынскому каскаду.
– Вы не боитесь Китая?
– Нет.
– Хорошо… – сказал я, – договорились. Только я расскажу вам одну историю.
Амир Ислам откинулся назад, на подложенные под спину подушки, в его глазах появилась настороженность – впервые за все время нашего разговора.
– Интересно было бы послушать.
– Это было давно. Далеко. В другой стране и даже, наверное, в другом мире. В этом мире была одна большая страна, у нее было двенадцать авианосцев, и она решала все. Были у нее и друзья… робкие, но все же друзья. И было у нее то, что позволяло ей решать проблемы куда эффективнее авианосцев. Это компьютеры. Мобильные телефоны. Электронные сети. Виртуальный мир, который она создала много десятилетий назад и которым пользовались и ее друзья, и ее враги. Можно было говорить сколько угодно о том, что ты ненавидишь эту страну, но для того, чтобы донести свой голос до миллионов, приходилось выходить в эту сеть и использовать ее. И тогда эти слова волей-неволей звучали как-то лицемерно. Нельзя было говорить, что ненавидишь эту страну, и в то же время пользоваться изобретенными ею мобильным телефоном и компьютером, смотреть ее фильмы и слушать их музыку.
…
– …У этой страны было много друзей, но среди них почти все были трусами. И их сила ничего не значила, поскольку они были трусами. Они не были готовы ни убивать, ни умирать за то, что они считали правым. Были у нее и новые друзья… они не были трусами, они были слабыми и своекорыстными. Короче говоря, друзья этой страны все как один были не те, с которыми встанешь спиной к спине в бою. Но эта страна была так сильна и так велика, что даже с такими друзьями все равно была главной в мире.
…
– …Весь остальной мир – а это три четверти населения земли – ничего не мог сделать. Он мог верить и мог не верить, он мог быть каким угодно смелым и каким угодно многочисленным. Но если прилетали дроны из этой страны – механические убийцы, – никто и ничего не мог с этим поделать. Да, по сути, и они жили так, как жила эта страна. Были государства, государственные границы, армии, полиции, президенты, парламенты. Они играли в игру, в которой не могли выиграть никак. Но все равно продолжали играть.
Но была еще одна страна. Эта страна когда-то была даже сильнее, чем та, первая. Но она неожиданно потерпела поражение, и не в войне, а потому что ее людям сказали, что сражаться больше не надо, что вокруг мир. Они поверили… и оказались жестоко обмануты. Но в отличие от многих других они не смирились, не забыли, не опустили руки. Это был храбрый и сильный народ, он создал самое большое по территории государство мира, а простой народ сделать этого не смог бы. Но самое главное – этот народ регулярно рождал гениев, и еще в нем было много не то чтобы гениев, но умных, хитрых, храбрых и злых людей. Пусть их было не большинство, но их было достаточно, чтобы возглавить и повести борьбу. И они хорошо знали, как разрушаются государства, потому что сами видели это и испытали это. Им больше некуда было отступать, и они больше ни во что не верили – потому могли делать все, что угодно. А страна, которая заправляла всем, – у нее было слишком много трусливых друзей, слишком много бесполезной территории и слишком много наивной веры. Они верили в людей, потому что не переживали того, что пережила вторая страна.
…
– Вторая страна начала объединять вокруг себя недовольных, и недовольных оказалось слишком много. Слишком много. Люди этой страны, когда приходили куда-то, не говорили, а слушали. И им высказывали все беды, которых накопилось слишком много. То тут, то там можно было найти миссионеров из этой страны, и все больше людей к ним прислушивалось.
…
– Один из таких миссионеров жил на Ближнем Востоке. В городе, который назывался Бейрут. Точнее, он не жил там постоянно, но имел там недвижимость и проводил там много времени, вращаясь в кругах делового мира Бейрута и всего Ближнего Востока. А Бейрут был перекрестком миров, своего рода Лас-Вегасом арабского мира, потому что там были казино и множество доступных женщин…
…
– …И так получилось, что у этого человека была дочь. А у одного из столпов делового мира Бейрута был сын…
…
– …Дела тех дней давно покрыты радиоактивным пеплом… мы никогда не узнаем точно, что происходило тогда. Скорее всего, они познакомились еще в очень юном возрасте… она была на десять лет младше его. Он был правоверным мусульманином, когда они познакомились, но не слишком усердным в вере, а она была христианкой. Точнее, православной, как некоторые сирийские общины… но при этом и в ее семье веры было мало. Они начали общаться друг с другом… и, скорее всего, он полюбил ее по-настоящему, пусть она и была христианкой. А вот она вряд ли когда-то его любила по-настоящему…
Амир Ислам слушал с непроницаемым лицом.
– …Скорее всего, обе семьи были тайно заинтересованы в браке. Хотя мусульманин теоретически не мог взять в жены христианку – в Бейруте эта проблема была решаема: просто христианка принимала ислам и устраивала свою жизнь. Молодой человек начал учить свою избранницу исламу, в который сам не особо верил. И ни он, ни его семья не поняли, что произошло на самом деле…
…
– …Так получилось, что она уверовала по-настоящему и тайно приняла самый радикальный вариант ислама – ваххабизм. Вероятно, это произошло по причине юношеского радикализма… к сожалению, в народе, которому она принадлежала, издревле была сильная тяга к справедливости. Только понимали эту справедливость очень по-разному. Раньше уходили в коммунистический террор. А теперь начали уходить в террор исламский. Вот и она ушла в исламский террор.
Молодой человек, по-видимому, продолжал любить ее, а она научилась этим пользоваться. Сегодня она с ним, а завтра – на секс-джихаде с настоящими экстремистами. Молодой человек ничего не мог с этим поделать, ему оставалось лишь терпеть. В попытке забыть ее он занялся образованием, уехал на Запад и немалого добился. В числе прочего ему удалось даже обрушить главнейшего врага исламского мира – Соединенные Штаты Америки, он бил туда, куда не додумается ударить ни один бородатый экстремист, – по финансовой системе и долговому рынку, совмещая это с финансированием войны на североамериканском континенте, создавая военную угрозу для США на границе впервые за сто семьдесят лет. Это было безумием, но это сработало, это выглядит как безумие и по сей день, но у нас нет оснований не верить этому молодому человеку.
…
– …В конечном итоге дело дошло до того, что она получила в наследство немалое состояние отца, в том числе и доли в неких стартапах, которые выросли до ведущих технологических компаний мира. Таким образом, радикальная экстремистка в душе получила возможность реально влиять на события в мире, и никто не мог ее остановить. Хотя бы и потому, что не видели в ней угрозу, они видели перед собой всего лишь взбалмошную шлюху. В то время как перед ними был опытный и опасный боец, научившийся профессионально лгать, противостоять давлению сразу двух семей, каяться и снова грешить…
Она видела, что Халифат – не совсем то, что может победить в войне… можно называть ее джихадом, можно еще как-то – суть не меняется. Важно то, что Халифат не смог создать нормальную государственность, он остался дикой, нищей, частично радиоактивно зараженной территорией, на которой проживают изможденные и не видящие будущего люди. Они были жестоки, но их жестокость была направлена на своих собратьев и на тех, кто ниже, – на своих детей, например, или на скот. Видели, как отцы продают своих детей на базаре, с какой жестокостью мясник забивает животных и сколько людей собирается посмотреть? Такие люди могли убить друг друга, но они не могли убить русских. А русские стояли между всемирным Халифатом, торжеством ислама, и тем, что есть сейчас. Она была русской и понимала свой народ – просто так он не сдастся, и он готов на все ради защиты своей земли. По сути, исламская орда наткнулась на ту же плотину, на которую до нее наткнулись многие другие.
Упала в Халифате и вера. Нет, экстремизма по-прежнему было более чем достаточно, но как донести разрушительные послания до слушателей? Раньше был мобильный Интернет, был «Твиттер», «Фейсбук», «Ютуб», мобильные телефоны, а сейчас у кого есть мобильный – тот уже состоятелен, а у большинства нет ничего, кроме мотыги. Да, они ходят в мечеть и слушают намаз и проповеди после него, но как сделать так, чтобы огромное пространство вспыхнуло все разом, как оно вспыхивало раньше? Она была умной, потому что происходила из народа, которому глупость не свойственна в принципе, и умела смотреть дальше, чем это прописано в страницах Корана. Восстановление средств быстрой и дешевой коммуникации – вот первое, что надо сделать тому, кто хочет снова поднять массы на тотальный джихад.
Она придумала хитрый план… мы знаем только часть его на самом деле. В этом плане одновременно было и намерение столкнуть лбами Россию и Халифат и дестабилизировать обстановку в самом Халифате и поставить в Халифат в достаточном количестве современное оружие. В целом, видимо, она намеревалась поднять коммуникативный и технический уровень Халифата до того уровня, который снова позволит ему противостоять цивилизованному миру. Наверное, у нее был какой-то план и для России, какой – мы вряд ли узнаем.
С этой целью она каким-то образом добилась того, что в Халифат стали поставлять бытовую технику и инновационные солнечные батареи, дававшие достаточно электричества, чтобы заряжать их. Торговля должна была и в принципе поднять уровень жизни, и сделать намного более доступными современные коммуникации – все это работало на джихад. Вероятно, она знала пример де Голля – перед мятежом в армии, который должен был свергнуть его, он раздал десятки тысяч дешевых транзисторных приемников… в нужный момент солдаты услышали из них голос де Голля, и он оказался убедительнее голоса командиров. Вероятно, она изучала революционные теории и поняла, что нищие и забитые люди не способны сделать революцию, революции обычно происходят после некоторого подъема, когда люди удовлетворяют свои базовые потребности в пище и безопасности и начинают задумываться о самоуважении, о том, кто они есть и что есть их страна. Халифат как сборище нищих не мог воевать. Одновременно она начала игру на множестве фронтов… поставка товаров, в основном коммуникационных систем, наряду с инновационными батареями, вторжение малыми силами – и одновременно она поддерживала тех, кто ему противостоит. Ее задачей было завезти в регион достаточное количество современного и пригодного для войны оружия… короче говоря, помимо спичек и искр, нужна была взрывчатка…
…
– …Однако нашелся человек, который разгадал ее игру и вышел на ее след. Точнее, не совсем разгадал… это она решила ему мстить, и одновременно она боялась его. С этой целью она наняла профессиональных убийц, а когда те не достигли своей цели, бежала в Ойли Рокс, где и укрылась. Человек, который раскусил ее, попытался похитить ее и вывезти в Россию, но ему это не удалось. Те, с кем она была связана огромными оружейными сделками, спасли ее, перевезли на нефтяную платформу. Они тоже начали что-то понимать… они с удовольствием продавали оружие, но их совсем не устраивала перспектива использования его не в разборках наркомафии, а против них же самих, чтобы разрушить тот уютный мир Ойли Рокс, который они создали для себя, чтобы не видеть и не чувствовать запаха гари, исходящего от мира, который они подожгли. Они решили задать ей некоторые вопросы, но ей снова удалось вывернуться. И произошло это потому, что ей на помощь пришел тот молодой человек, который до сих пор любил ее и который стал очень влиятельным человеком в северных вилайетах Халифата. Он послал людей и вертолет, и им удалось забрать ее – прямо из-под носа у остальных. И вывезти на территорию Халифата, где преследование было невозможно.
…
– И что же мы имеем сейчас? Мы имеем человека, ставшего очень влиятельным, но не забывшим свои прежние чувства. Человека, которым манипулируют, но… как говорил великий русский поэт, «меня обманывать не нужно, я сам обманываться рад». И авантюристку, которая понесла некоторый ущерб, но не надо обманываться, она не отказалась ни от своих планов, ни от своих ожиданий, ни от своих убеждений. Последнее особенно важно – надо понимать, что в отличие от множества других людей у нее есть убеждения, и она просто так от них не откажется. Сейчас она находится под покровительством своего первого друга, но она, вероятно, ненавидит его не меньше, чем в свое время ненавидела своего отца, манипулировавшего ее жизнью и заставлявшего отказаться от убеждений. И она сейчас манипулирует им с целью добиться своего и отомстить уже ему. Вот так вот… конец истории.
Амир Ислам выслушал все это с каменным лицом. Потом медленно кивнул.
– Надо сказать… у вас талант рассказчика.
Я пожал плечами.
– Но вы все же ошибаетесь…
– В чем же?
– В мотивациях. Начать с того, что молодой человек, о котором вы говорите, быстро понял, с кем имеет дело.
Амир Ислам задумался, перед тем как продолжить:
– Этот молодой человек много читал… в семье много времени уделяли образованию, и он много читал, в том числе и на русском. Русский язык – великий язык, и он получал большое удовольствие, читая всевозможные книги на этом языке… если бы он не знал русский, он не смог бы узнать столько. В одной книге была… семейная драма, в которой мужчина должен был сделать выбор между женой и… гулящей женщиной. Он был сицилийцем, и, когда его жена спросила, имел ли он дело с другой женщиной, он успокоил ее одним простым словом. Это слово было l’onore, что означает «честь». Мужчина не может иметь дело с падшей и гулящей женщиной, потому что тогда он утратит честь. Это было очень полезное чтение.
Я кивнул.
– Тогда почему этот мужчина продолжает помогать падшей и гулящей женщине как ни в чем не бывало?
– По многим причинам. Одна из которых заключается в том, что эта женщина является законной наследницей своего отца и имеет большие доли в некоторых компаниях, которые, как вы правильно выразились, являются технологическими лидерами на сегодняшний день. Упускать такое – просто глупо. В числе прочего сейчас появляется возможность консолидировать контрольный пакет одной из таких компаний, самой важной, владелец которой недавно… скоропостижно умер… я правильно говорю?
– Скоропостижно скончался.
– Русский язык очень многогранный. Так вот именно поэтому, и только поэтому, молодой человек, ставший совсем не молодым, и оказал некоторые услуги этой женщине. Что же касается ее опасности… полагаю, вы ее преувеличиваете. Не забывайте, что она – женщина. В нашем мире ни один мужчина не подчинится женщине.
– Она хитра, лжива, с многолетним опытом выживания и огромными возможностями. И, судя по всему, она так и не отказалась от своих фанатичных убеждений, хотя отлично научилась их скрывать. Полагаю, вам следует помнить об этом.
Амир Ислам вытер жирные пальцы о край одеяла и встал, подчеркивая, что теперь он устанавливает правила игры.
– Ее единственная возможность теперь – это я, – сказал он, – у меня нет к ней никаких чувств, в моей личной жизни меня все устраивает, иншалла. Одно мое слово – и ее продадут на базаре как рабыню. Вот и все.
Я ничего не ответил. Потому что смысла не было.
– Ваши номера счетов у меня есть. Деньги поступят до послезавтра. Некоторые проблемы с исламским банкингом. Да… из вашего счета я вычту шестьсот пятьдесят тысяч. Таков счет за ремонт моего вертолета.
Амир Ислам усмехнулся.
– Ждите звонка.
И этим правила игры окончательно менялись – теперь звонка должен был ждать я…

Действие третье. Фаргона (Фергана). 29 марта 2038 года

Небольшой «Эмбраер Феном», бразильский административный самолет, посвистывая моторами, заходил на посадку в аэропорту Фаргоны. За иллюминаторами стремительно неслась бурая, расцвеченная первой зеленью земля…
Когда колеса коснулись бетонки, невысокий, рано поседевший человек взглянул на свои «Вашерон Констинтин» и закрыл лежащую на коленях папку из бараньей кожи. В папке… было то, что позволит ему одержать победу на сей раз.
Самолет подрулил к зданию бывшего аэровокзала, сейчас в основном занятому под склад. Больше тридцати машин – в основном кадиллаки – ждали, выстроившись полукругом…
Люк откинулся вниз, превращаясь в трап, первым вышел начальник службы безопасности, осмотрелся, кивнул – можно. Следом… вышел невысокий, рано поседевший человек с папкой под мышкой. В папке из бараньей кожи был сверхтонкий планшет последней модели…
Захлопали дверцы машин. Амиры выходили, чтобы засвидетельствовать свое почтение прилетевшему человеку. Одновременно… это было демонстрацией силы.
– Салам… Салам алейкум… Как долетели… хвала Аллаху, все хорошо… Как ваша дочь… Родила мальчика… Слава Аллаху…
Типичный, приправленный восточной пышностью ритуал встречи большого начальника. Как будто все это происходило не в центре большого, только начавшего немного выздоравливать региона…
Один из амиров, чеченец по национальности, от избытка чувств не нашел иного способа выразить почтение гостю, как прямо тут зарезать барана. Двое бородатых джигитов выволокли из багажника большого, черного барашка со связанными копытами, распластали на асфальте, хозяин резанул ножом. Баран обреченно задергался…
Прилетевший человек улыбнулся, но подумал, что работы предстоит еще непочатый край. Дикаря не сделаешь человеком, подарив ему «Айфон».
Еще один бородач бегал вокруг с фотоаппаратом и все время снимал.
– Групповое фото! – крикнул он. – Ради Аллаха, встаньте все у машин!
Это было уже слишком.
– Хватит, поехали… – сказал прибывший.
Они сели в машины, принадлежащие амиру Мамаджону, местному, авторитетному лидеру, наркоторговцу, рабовладельцу и обладателю гарема более чем из трехсот женщин. Его машины были самыми скромными – всего лишь большие джипы «Форд», но одинаковые, черные и бронированные. Под радиаторной решеткой перемигивались красным и синим огни…
Огромная колонна тронулась, прошла в технические ворота аэропорта, запетляла меж оставленными на дороге бетонными блоками…
– Кто этот… с фотоаппаратом? – спросил прилетевший.
– Амир Себгатулла из Исфары, – сказал амир Мамаджон, – у него две тысячи бойцов и прииски. Как только мы подарили ему фотоаппарат, он больше ничего не желает знать, только бегает и фотографирует. Полезный идиот…
Прибывший кивнул.
– Все готово?
– Да, у нас большинство.
– Точно? – недобро сказал прибывший.
– Клянусь памятью отца, – сказал куфарскую клятву амир Мамаджон, – все сделано. Здесь умные люди… никто не будет кусать руку, которая кормит.
– Иншаллагъ. Кто против?
– Они группируются вкруг Мамеда. У него свои дела.
– Какие?
– Торгует рабами. Он идиот.
Понятно дело… для торговли рабами надо сохранять единство государства и целостность Халифата.
– Еще кто?
– Шура Алимов, понятное дело.
– Там все готово?
– Да.
Как только все начнется – они разберутся с этим сборищем гомосеков раз и навсегда.
– Если они что-то выкинут?
– Не выкинут. У меня там свой человек.
– Кто?
– Алим Исламбули. Он любит деньги больше, чем Аллаха. И понимает все правильно.
Приехавший кивнул.
– А как твоя фабрика, Мамаджон?
– Клянусь Аллахом, все просто отлично. Если так пойдет и дальше, я, наверное, стану совсем честным, да…
Амир Мамаджон пустил фабрику по выработке ткани, довольно современную. Собственно, она и раньше была, просто не работала… а сейчас работала. Амир Ислам обеспечил сбыт ткани – оригинальный хлопок ценился в России. С тех пор доходы амира Мамаджона росли и росли, подтверждая выбор правильного пути.
– Кто у тебя там работает?
– Мои бабы, ага… – амир Мамаджон был довольно веселым человеком, – которые мне надоели. Не кормить же мне их бесплатно, да? Пусть работают. Ну и прикупил на рынке сотни две рабов.
Амир Ислам покачал головой.
– Не держи у себя рабов. Плати им.
– Зачем, если они рабы, вах?
– Не понял? – амир Ислам повернулся, чтобы смотреть собеседнику прямо в глаза. – Тогда я бы учился понимать, иначе отстанешь от жизни. Если у тебя есть раб, то ты должен кормить его, давать ему крышу над головой, думать, где и как поставить его работать, а он ничего тебе не должен. И работать он будет плохо, думать, как поменьше поработать и побольше пожрать. И самое главное – он не купит у тебя твою ткань, наоборот, это ты вынужден будешь думать, во что его одеть. А если ты будешь платить ему, то это он будет думать, где жить, чем питаться и во что одеться. А ты заплатишь ему жалованье, после чего спокойно продашь свой товар с наценкой. Поставь ему норму, обещай премию за превышение – и он будет работать как проклятый. Деньгами ты привяжешь его сильнее, чем кнутом. Понял?
– Понял… – амир Мамаджон открыл автомобильный холодильник под рукой, достал банку ледяного пива, – сложно все это… О, Аллах, сложно.
– Все правильно.
– Да, еще одно. Нехорошие слухи ходят.
– О чем?
– Что в горах бандиты. Много оружия.
– Чьи бандиты?
– Говорят, Ильяса.
– С этим я разберусь… – сказал амир Ислам, – дай пива…
Машины уже вышли на дорогу и неслись к городу, оставляя за собой пеньки давно вырубленных чинар и многочисленный дым беженских костров…

В здании аэровокзала Фаргоны действительно было что-то вроде оптового рынка, тут торговали небольшим, но дорогим товаром, который имело смысл доставлять самолетом. Тут же торговали и оружием…
Невысокий, но крепкий молодой человек в достаточно современном, но без хамелеон-эффекта камуфляже с вставленными китайскими плитами смотрел на встречу прилетевшего самолета через зажатый в кулаке небольшой монокуляр – он же тактическая лупа, дающая хорошее для гор пятикратное увеличение. Лупы были трех видов – с увеличением на три, на пять и на семь. Он выбрал пять как оптимальную середину.
Он знал намного больше, чем многие другие: и о прилетевшем самолете, и о том, кто в нем прилетел, и о том, с чем он прилетел.
– Эй… – его толкнули в бок, – куда смотришь?
Наголо выбритый, коренастый таджик посмотрел на поле.
– Эти… не обращай внимания, брат. Это мунафики.
– В таком случае, почему ты смотришь на них, – процедил молодой, – а не воюешь с ними?
– Зачем мне это? Они меня не трогают, а я не трогаю их, – сказал таджик, – ну, что? Берешь целый контейнер – скидку дам…
Машины направлялись на виллу в окрестностях города, где и должна была состояться встреча заинтересованных сторон, но перед этим амир Ислам приказал дать крюк по городу, чтобы посмотреть, что происходит и как он изменился за последнее время.
Надо сказать, что изменения были.
Первое, и что бросалось в глаза, появилась реклама. Конечно, халяльная, то есть без изображения живых существ, но это была реклама, которой здесь не было уже много лет. Рекламировали китайские мотоциклы, бытовую технику…
Стало немного, но больше машин. На улицах Фаргоны, не делившихся теперь на тротуар и проезжую часть, мирно соседствовали прохожие, ослы, мулы, мотоциклы, автомобили и трициклы – это когда передняя часть от мотоцикла с одним колесом, а кузов сзади – на двух колесах. Машина, как и раньше, была признаком большой роскоши, и их стало больше, но ненамного – а вот мотоциклов стало намного больше. И, что тоже радовало, больше стало трициклов, потому что это значило – бизнес развивается. Трициклы везли людей… в кузов помещалось до десяти человек, везли грузы… некоторые были так нагружены, что товар свешивался с обоих боков, и казалось, что вот-вот упадет. Но он не падал…
Стало немного чище, рабы разбирали оросительные арыки, забитые многолетней грязью и мусором. Конечно, это только первые шаги… но с них начинается долгий путь к богатству и процветанию. Амир Ислам был уверен, что он увидит и финал…
– О чем думаешь? – несколько фамильярно спросил амир Мамаджон. Сам он думал о том, что переплатил за двух купленных накануне рабынь – в постели они оказались никакими, придется на фабрику отправить. Проклятый продавец… турок, кажется. Такого в уши налил… мол, они метиски от брака русской и турка, в постели просто кудесницы. Наверное, из Имарата привез… надо бы поймать да проучить этого старого петуха.
Амир Ислам не удостоил его ответом, вместо этого он достал спутниковый телефон и начал набирать номер…

– Все нормально?
– Да, – ответил я, услышав знакомый голос, – есть небольшие проблемы с конвоем, но мы их решаем.
– Какие проблемы?
– Местным не нравится, что мы гоним конвой, не заплатив.
Амир Ислам хмыкнул.
– Решите?
– Решим.
– Хорошо. В остальном – как договорились?
– Да.
– Я жду.
Связь оборвалась.
Противно, но привычно.
В общем-то я занимался все последние полгода тем же самым, чем занимался и предыдущие полгода, то есть подготовкой вооруженного восстания в северной части Халифата, известной как Мавераннахр, то есть регионе Средней Азии. Инструменты – недовольные своим положением и зависимостью от Багдада амиры, желающие собственное государство, не отчитываться ни перед кем, не бояться, что багдадский Совет Алимов заявит, что они действуют не по шариату… короче, полной независимости. Это было то же самое, что с нами сделали в 1991 году… сепаратизм региональных элит, больше не желающих отчитываться перед Москвой, помноженный на во многом рукотворный экономический кризис, привел к тому, что вторая сверхдержава мира распалась, рухнула как карточный домик всего за два-три года. Притом что предыдущее поколение отразило нападение по сути половины Европы, победило в самой страшной войне в истории. Здесь будет попроще – народ устал от беспросветной нищеты и годами не решаемых проблем, местные алимы совершенно погрязли в мерзости, а региональные элиты сильны, сплоченны, у них большое количество боевиков и оружия, которое я им и поставил. И, наконец, есть сильный и волевой лидер со своим видением мира – амир Ислам, он же Ислам Алди, представитель банкирской семьи из Бейрута, волей судьбы ставший военным амиром и командиром ополчения – а потом наркоторговцем и работорговцем. То, что он выжил и приобрел немалый вес в змеином гнезде «политического ислама» Ферганской долины, всего лишь говорило о его уме и повышенных способностях к выживанию. Об этом же говорило и то, что я намеревался использовать его, а получалось, что он использует меня…
Поставки продолжались, деньги исправно приходили на счет и переправлялись в Китай, откуда шли бесконечные контейнеры с бытовой техникой, мотоциклами, автомобилями, оружием. Инновационные солнечные батареи Крайса, позволяющие пользоваться бытовой техникой там, где нет нормальной электросети, тоже производились, поставлялись и без проблем продавались, внося вклад в прибыль нашего общего предприятия. В последнее время амир Ислам присылал и более обнадеживающие заказы – на различное оборудование из России, простое, но это оборудование, то есть средства производства, то, что не потребляется, а работает и реально улучшает жизнь многих людей. Все больше и больше людей вовлекались в экономический оборот.
Сутью этого оборота были придуманные и пущенные в оборот амиром Исламом бумажные деньги. Дело в том, что в исламе предусмотрено только два вида денег – золотые монеты (динар) и серебряные монеты (дирхам). Бумажные деньги не считаются деньгами вообще, и были еще до войны те мусульмане, которые не платили закят с львиной доли своих доходов, говоря, что бумажные деньги, с которых получен доход, не являются настоящими в смысле, который вкладывает в них шариат, а потому и не подлежат обложению закятом. Исламские священнослужители, которые кормились от закята, были сим весьма недовольны и объявили таких людей еретиками, при этом они же клеймили существовавшую тогда финансовую систему, основанную на эмиссии денег, а не на золотом стандарте. Придя же к власти, ваххабиты разрушили банковскую систему, запретили ссудный процент, объявив его риба’а, и некоторые виды торговли. Тем самым они предельно сократили размер кредита, который мог быть предоставлен экономике, и вытолкнули людей в плохо понимаемые ими сделки по исламскому финансовому праву, например такие, как кредитование под будущий товар.
Амир Ислам как представитель старой ливанской банкирской семьи организовал что-то вроде банка и начал запускать в оборот бумажные деньги… им бы никто не поверил и никто бы не стал принимать их в расчетах, если бы на них невозможно было бы купить бытовую технику и транспорт на многочисленных базарах. Со мной же амир Ислам расплачивался юанями, рублями и швейцарскими франками, получаемыми как доход от наркоторговли. Эти деньги шли на закупку новых партий товара. И таким образом банк амира Ислама оказался системообразующим и курсообразующим, определяющим курс между признанными валютами и новой валютой, выпускаемой им же – он ее назвал по старой памяти лирой.
Выпуск бумажных денег и вообще занятие бизнесом амир Ислам оправдывал просто – Осама бен Ладен торговал за бумажные деньги, получал и давал бумажные деньги и занимался бизнесом значительную часть своей жизни. Так что это все разрешено.
Про манхадж усамитов я, кажется, уже говорил? Напоминаю, что это течение в исламе, которое утверждает, что в мир являлся новый Пророк, равный Пророку Мухаммеду, и этот Пророк – Осама бен Ладен. Первоначально этот манхадж поддерживали немногие, в основном беженцы из Афганистана и Пакистана. Но амир Ислам, хитрый как лиса, сделал это вероучение основой будущего государства. Потому что Осама бен Ладен и покупал, и продавал, его семья владела в том числе и банками – следовательно, все это становилось разрешенным. Атаки алимов, придерживающихся ваххабизма, кутбизма и деобандизма, на усамизм – крайне отрицательно воспринимались простым народом. Осама бен Ладен и впрямь воспринимался как праведный шейх, как спаситель – выходец из богатейшей семьи Саудовской Аравии, он оставил все и отправился сражаться, он был проклят и отвергнут и семьей, и королевским двором Саудовской Аравии, но он не сошел с пути Аллаха, он продолжал сражаться, он нанес первый страшный удар по Америке, хотя никто не осмеливался сделать это, он сражался и скрывался десять лет и стал шахидом на пути Аллаха – но то, что он говорил и делал, пробудило миллионы мусульман и позволило ему победить Запад и создать Халифат – мусульманскую империю. Живя в Афганистане, он, представитель семьи саудовских миллиардеров, жил как нищий и ничего не брал у семьи, и иногда у него не было даже денег на нормальную еду (как сейчас их не было у большинства населения Халифата), и они питались одними финиками и тем, что привозили торговцы с базара в качестве даров. В отличие от праведного Осамы алимы в основном страдали от ожирения, много говорили и ничего не делали, совращали маленьких мальчиков и делали множество других мерзостей. Об этом ходили многочисленные сплетни и анекдоты, их число постоянно увеличивалось, и те, кто после пятничного намаза гневно клеймил бидаатчиков, усамитов, в ответ слышали лишь мрачное молчание. Бида’а – это, конечно, плохо, вот только все больше и больше людей начинали понимать, что «тут надо менять всю систему». Точь-в-точь как в СССР – а манхадж усамитов казался людям примером того, как можно реформировать систему создав… э… ислам с человеческим лицом. Как-то так.
Пока что алимы молчали, но сейчас мы получили информацию о том, что Багдад готовит карательную экспедицию и пришло время действовать. Действовать планировалось быстро и жестко – собирать Совет амиров и перехватывать власть, опираясь как на ударные отряды наркомафии, так и на мои силы, которые должны были использоваться как спецназ. Помимо прочего были кое-какие договоренности с правительствами России и Китая – договоренность с правительством России должен был подтвердить я, Китая – генерал Фань Сяолинь. Все равно у Исламского государства нет транспортной авиации, чтобы перебрасывать и снабжать крупные войсковые соединения. На север усмирять восставших пойдет по земле многочисленное бандитское войско. Думаю, что несколько вылетов тяжелых самолетов, оснащенных оборудованием для распыления нервно-паралитического газа, будет достаточно, чтобы Халифат признал новообразованное государство. А дальше будем строить «ислам с человеческим лицом» здесь и думать о продвижении дальше. Благо на зараженных территориях коротко- и среднеживущие изотопы уже распались и очистить ее будет проще…
Такова была стратегия, а тактика…
Ну, о тактике тоже нельзя было забывать. В данном случае надо было как-то помогать конвою, попавшему под обстрел бандформирований агрессивных племен, весьма недовольных тем, что им больше не платят дань за проезд по их территории. Эти племена так и не шли с нами на контакт, это было связано с тем, что в них было сильно влияние проповедников, окончивших Аль-Азхар и тому подобные «учебные заведения». Платить племенам, где было сильно влияние ваххабитов, я тоже не собирался… оставалось только решить вопрос силой.
Чем сейчас и занимался Шарк… О… как раз.
– Связь установлена!
На экране появился Шарк, он поднял забрало шлема высокой степени защиты и казался очень довольным собой…
– Салам, друг.
– Салам, шеф. Как дела?
– Норм. Вылетаю в ваш район. Как там у тебя?
Фоном был десантный отсек вертолета.
– Все о’кей, мы уже на подходе.
– Связь с конвоем есть?
– Да, они остановлены, но отбиваются.
– Покажи им.
– Не вопрос, шеф. Конец связи…

Неконтролируемая территория. 29 марта 2038 года

– Снижаемся! Барсы идут первые, мы зачищаем и сопровождаем. Все вооруженные люди по любую сторону конвоя – противники! Огонь открывать на любое движение… ну, как обычно. Вопросы?!
Команда, состоящая в основном из элитных сил бывшего Иностранного легиона, подняла большие пальцы…
– Оружие к бою!

Первыми на цель заходили «Ми-28». Эти ударные вертолеты, еще классического типа, то есть не скоростные, были давно устаревшими, но только для войны с современной армией, типа китайской. Если же брать противобандитские операции в Халифате, то «Ми-28» с современной системой опознания целей и связи – был в самый раз. Мощнейшая броня, мощнее, чем на современных, полагающихся больше на скорость машинах, выдерживала выстрел зенитной установки в упор, кабина пилотов гарантированно выдерживала любое количество попаданий из носимого стрелкового оружия. Скорострельная пушка и дешевые, очень дешевые неуправляемые ракеты и контейнеры с пулеметами позволяли с минимальными финансовыми затратами обрушивать на врага град огня и стали, при этом максимально сближаясь с позициями противника. Если современные ударные системы полагались больше на скорость и удары с дальнего расстояния дорогущими управляемыми ракетами и планирующими бомбами, то этот вертолет работал на переднем крае, уничтожая противника огнем в упор и вселяя уверенность в собственных солдат, сражающихся с врагом. Лояльные кыргызские племена, сражающиеся на нашей стороне, никогда не предали бы нас, потому что предай они – и больше на выручку не прилетят эти медленные, но страшные вертолеты, один звук двигателей которых заставлял врага в панике бросать позиции и бежать.
– Я Барс один, – прозвучало в наушниках радиосети, – наблюдаю позицию противника, крупнокалиберный пулемет, северный склон долины. Ведет огонь по мне. Уклоняюсь и начинаю атаку.
– Барс два, иду за тобой.
– Барс два, отставить, работай по своей программе.
– Барс один, тебя понял, работаю….

Черный «Z20» в открытом десантном люке, в котором была видна пулеметная установка, в облаке пыли плюхнулся на единственную пригодную площадку, рядом с остановленным конвоем. На склонах грохотали взрывы, два «Ми-28» обрабатывали склон снарядами ОФЗ из пушечной установки и неуправляемыми ракетами…
Десантники выскочили из вертолета, заняли круговую оборону. Второй вертолет искал место для посадки. Навстречу от машин уже бежал старший охраны конвоя, придерживая болтающийся на боку пулемет. Учитывая доступность этого оружия и патронов к нему, а также специфические требования охраны караванов, пулеметами, от старых «ПК», до китайских «шестерок» и русских «ПМ-10» – была вооружена большая часть контрактников.
– Старший лейтенант Маркевич, – представился старший, – то есть менеджер безопасности конвоя. Здравия желаю.
В отличие от спецгрупп, действовавших в горах, контрактники на охране и конвоях были почти целиком русскими. Которые ушли из армии, но можно вышибить человека из армии, да нельзя вышибить армию из человека, армейские звания для них до сих пор были привычнее новых, «менеджерских», слово «менеджер» русские не уважали. Китаю же не нравилось то, что конвои гоняли русские, но делать было нечего, все что они смогли оговорить, что до китайской границы конвои сопровождает исключительно китайская охрана.
– Что тут у тебя? – по-русски ответил Шарк. Еще в Легионе он выучил русский мат, а теперь неплохо разговаривал по-русски вообще.
– Массированное нападение с гор. С гранатометами.
– Торговаться не пытались?
– Нет.
Это было странно, но в то же время ожидаемо. Если идет конвой, значит, попробуют сначала взять деньги, а только потом начать стрелять. Какой смысл во всем этом, если товар сгорит? Тут тоже не фанатики. Если сразу начали стрелять – значит, по крайней мере, часть племен объявила джихад неверным.
– Про джихад орали?
– Нет.
Ну… может, и забыли. Не посчитали нужным.
– Потери есть?
– Один двухсотый. Трехсотых… семь, кажется.
– Сейчас вертолет сядет. Грузи.
– Есть.
Лейтенант посмотрел на небо.
– Крокодилы… хорошо.
Почему-то русские называли ударные вертолеты крокодилами.
– Поврежденную технику на буксир. Ничего не оставляем. Мы пойдем с вами, усилим охрану. Вертолеты при необходимости вызовем еще раз.
Бывший лейтенант, теперь получающий столько, что на квартиру не за десять лет хватит, а за год, – с сомнением посмотрел на прикрепленный к руке тактический планшет.
– Так точно… только неплохо было бы нас вертолетами сопроводить. А то… если прицепились, уже не отцепятся…
Пуля ударила в землю между ними, Шарк выругался на смеси русского и польского.
– Добже. Идешь дальше, мы сопровождаем.
– Есть.
– Сведи всю артиллерию в группу. Занимай позиции и работай скачками. Понял?
В числе машин конвоя были легкие китайские гаубицы, на них были либо горные сто пятые с коротким стволом, либо китайские копии «васильков», автоматических минометов.
– Понял.
– И не дрейфь!

Пулеметная установка в «Z20» тоже была китайской. Крупнокалиберный пулемет – только калибр его был не 12,7, как у большинства его собратьев, а 14,5, мощнейший русский патрон, до сих пор применяемый в самой разной бронетехнике. До двадцать первого века его популярность сдерживалась в основном тем, что не выдерживали стволы. КПВТ – крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый – допускал ведение огня по три-пять-семь патронов, длинная очередь означала замену ствола. И только в двадцать первом веке, с появлением новых материалов и технологий, с появлением стволом с алмазным напылением – этот пулемет и этот патрон стал даже популярнее 12,7, потому что гарантированно пробивал легкую броню и сбивал даже защищенный вертолет…
Тяжелый, длинный, больше метра длиной ствол с огромным дульным тормозом хищно нюхал воздух, словно вынюхивая цели. Сам Шарк сидел на посту пулеметчика, или дорганнера, в полном комплекте снаряжения, включая не пробиваемую «АК» лицевую маску. Такие стоили дорого, но он заказал дешевую, китайскую.
– Возможная цель на десять. Животные и крестьяне.
– Готов.
– Захожу правым бортом, внимание…
– Ракетная установка! – заорал наблюдатель. – Ракетная установка!
Рядом застрочил «Миними» – все правильно, цель приоритетная, и огонь открывает любой, кто ее видит, вне зависимости от поста. Когда цель вплыла в поле его зрения – он нажал на клавишу, выпуская короткую очередь. Одного из мулов разорвало пополам, грохнул взрыв.
– Детонация. Наблюдаю детонацию.
Еще один взрыв.
– Вторичное! Множественные вторичные.
– Это мины, – заметил Шарк, – скорее всего.
– Наблюдаю дымные следы… – сказал наблюдатель, – дымные следы в клике от нас, предположительно ракетная позиция.
– Дайте данные крокодилам, мы так далеко лезть не будем. Надо проверить дорогу.
– Принято…

Близ Фаргоны (Фергана). Ночь на 30 марта 2038 года

– Господа…
Уже этим самым словом, а также и отсутствием молитвы Аллаху перед началом совещания амир Ислам показал, что разговор сегодня пойдет об очень необычных вещах. И выйдет далеко за рамки привычного…
Амир говорил по-русски, потому что этот язык в той или иной степени знали все собравшиеся за этим столом. Стол находился в основном здании бывшего гостиничного комплекса в горном районе, теперь принадлежащего амиру Мамаджону. Сначала использовавшийся как гостиничный комплекс от управления делами Администрации Президента, потом он использовался как жилой дом, а теперь тут был одновременно и жилой дом, и промежуточный склад опиумного мака, который сдавали сюда местные крестьяне. Дом был окружен охраной в два кольца, всего тут было не менее двухсот вооруженных боевиков. Амиров собралось двенадцать, среди них были как местные авторитеты, так и приехавшие издалека. Объединяло их одно – они реально контролировали обстановку там, где жили. Иначе бы они не оказались за этим столом.
– Мир нашему дому, удачи и процветания нашему делу и каждому сидящему за этим столом, – сказал-таки амир Ислам приветствие, больше похожее на еврейское, нежели на исламское, – я собрал здесь самых авторитетных людей с гор, чтобы поговорить о том, как мы собираемся жить дальше.
Молчание. Острые как нож глаза. Оценивающие. Каждый из тех, кто собрался за этим столом сейчас, оценивает, примкнуть или настучать. Ни о каком благородстве не может быть и речи, эти люди выжили в волчьей стае, где оступившегося немедленно разрывают, чтобы занять его место. Каждый из них мог бы настучать, но каждому из них надоели алимы. И потому они внимательно слушают.
– Каждый из нас сражался ради Аллаха на фронтах джихада (здесь амир Ислам покривил душой), но посмотрите, к чему мы пришли? Как мы живем?
Амир Ислам осмотрел собравшихся.
– Да, возможно, любой из здесь собравшихся живет хорошо. Хорошо по местным меркам. У нас есть собственные дома – там хватает места и для нас, и для наших жен, и для наших наложниц, и для наших детей. У нас есть что поставить на стол каждый день. У нас есть автомобили, которые мы купили в Китае, есть Интернет, есть самолеты, есть исламские полки и джамааты. Но подумайте – много ли это? Оглядитесь, что происходит вокруг нас. Вспомните, когда вы видели дорогу, на которой не было бы ямы?
…
– Вокруг нас – миллионы нищих и отчаявшихся людей. Хотите сказать, мы не знаем, что каждую пятницу говорят алимы про нас? А что они говорят в мадафе в другие дни недели всем тем, кто готов их слушать?
…
– Они говорят о том, что мы вышли из ислама. Что мы живем не по законам шариата. Все это они говорят потому, что желают обратить гнев народа против нас, отведя его от себя. Посмотрите, как живут они? А самое главное – не то, как они живут, а то, что они обещали всем нам и что из этого вышло. Они говорили, что любое государство, построенное не по законам шариата, должно быть разрушено. Мы разрушили его – и что? Теперь на каждой дороге ямы такие, что в них скроется осел целиком, и чинить некому. Теперь люди умирают без врачей и без лекарств – о, да, нет никаких сомнений, что многократное повторение Первой суры спасает от всех болезней… а если не спасает, пожаловаться-то все равно некому, верно? Они говорили, что в умме, свободной от неправедных законов, навязанных мусульманами т’ъагутом, наступит мир и благоденствие… и что мы видим? Кто-нибудь может пуститься в долгий путь, не имея оружия? Или, может быть, мы живем на отшибе от городов и не слышим, что каждую ночь перестрелки, а чтобы не ограбили на дороге, приходится сбиваться в караваны.
– Меня только вчера обстреляли на дороге, – мрачно заявил один из амиров, – все озверели, никаких краев не осталось.
– Верно! Богобоязненность – где она? Где страх наказания от Аллаха? Каждый, что хочет, то и творит. А ведь именно алимы, если так подумать, отвечают за то, чтобы люди были богобоязненными и страшились нарушать шариат. И где все это?
Конечно, наркоторговля, работорговля, да и просто нищета и безысходность вносили свой вклад в повреждение нравов. Но и определенная правда в словах амира Ислама была.
– Мы можем сидеть за своими стенами, за сталью бронированных машин, за спинами верных соратников и наемников и ждать, пока терпение у народа лопнет, а алимы направят его гнев на нас, чтобы самим избежать расправы. Или можно самим возглавить народное движение и бросить гнев людей на алимов, которые сами совершенно забыли шариат и предаются мерзостям. Это вполне возможно, послушайте, какие анекдоты рассказывают на базарах. Люди говорят, что если привести сестру или дочь, или даже сына в медресе или в дар уль-улюм, то их там совратят всеми возможными способами. И это не самые худшие слова, что говорят про наших алимов. Нам нетрудно будет убедить людей, что именно из-за них мы все находимся под гневом Аллаха…
Наступило молчание.
– А зачем? – прервал его амир Мулло (его так звали, потому что его отец был муллой, а он сам встал на джихад, настоящего же его имени не знали). – Чем нам мешают алимы? Если так подумать, пока есть мы и есть алимы, люди стоят как ослы меж двумя охапками сена. Мы можем говорить, что виноваты алимы, а алимы могут говорить, что виноваты мы, – и все будут жить, как жили. А если не будет алимов – кто будет отвечать за все? Мы!
– Ты боишься ответственности, Мулло?
– Я не боюсь ответственности, я боюсь войны. Ты правильно сказал – все очень плохо. Но если начать войну – будет еще хуже, и пострадают от этого все. И мы, и они… все пострадают.
– Так может, стоит сделать, чтобы было хорошо?
Эти слова упали словно булыжник на тихую гладь озера. Никто из собравшихся никогда не задумывался о том, как сделать так, чтобы хорошо было не только ему, но и другим людям. Каждый был центром собственной маленькой вселенной, и другие люди вращались вокруг него.
– Посмотрите, как живут люди. Какая нищета вокруг. Клянусь Аллахом, до того как начался тотальный джихад, люди так не жили. Ни в одной куфарской стране люди так не живут. Я жил в Бейруте до того, как объявили джихад, там нищие жили так, как сейчас живут богачи…
…
– Клянусь Аллахом, я знаю, что надо сделать, чтобы все жили лучше… а мы жили лучше всех. Корень зла – в той системе финансов, которую навязали нам извне. Если мы хотим жить лучше, мы должны делать так, чтобы были ресурсы. А ресурсы – это деньги. Теперь все деньги из золота и серебра – а процветания как не было, так и нет. Если мы хотим процветания – мы должны сами начать печатать деньги. Создать банк и начать печатать деньги.
Кто-то смотрел на него. Кто-то – перед собой. Кто-то чесал бороду.
– Мы должны отменить всяческие ограничения на ссудный процент, потому что только людская жадность двигает мир вперед. Мы должны создать банки и стать банкирами, строительные компании и стать строителями. Те, кто первым сделает это, и станут шейхами.
Молчание.
– Багдад никогда не допустит такого.
– Именно поэтому на следующей же шуре амиров мы должны провозгласить независимость и взять власть в свои руки. Если Багдад не согласен с этим, мы будем править нашей землей сами. Как это делали наши предки – им не нужен был Багдад! Кто такие эти багдадские алимы? Что они знают о нас, какое имеют право править нами?! Мы были независимы до того, как пришел Халифат – что хорошего он нам дал?
Про то, что сам амир Ислам был не местным и пришел сюда вместе с Халифатом, он умолчал.
– Они помогали нам освободиться от власти кяфиров, – неуверенно сказал кто-то.
– Да, – запальчиво сказал амир Ислам, – неужели это так? Неужели мы забыли историю? Афганистан поднялся против власти кяфиров еще в тысяча четырехсотом году! Босния поднялась в пятнадцатом, примерно в это же время поднялся и Алжир. Ирак восстал в двадцать пятом. И то не потому, что так захотели религиозные авторитеты, а потому, что народ поднялся против оккупации войсками амрикаи. Во главе восставших были не муллы, а была молодежь. В тридцать третьем поднялась Ливия, в тридцать четвертом – Сирия, где теперь Шам, в тридцать восьмом – Пакистан. А где была Аравия, откуда родом все нынешние правители Халифата? Что они делали? Читали Коран и спорили о его толкованиях? Или торговали нефтью с кяфирами – продадут на сто долларов, а доллар отправят моджахедам. Да если бы они стали продавать нефть по двести долларов амрикаи за баррель, по триста долларов – Амрика рухнула бы намного раньше! И если бы они изъяли все свои вклады из Амрики – она тоже рухнула бы раньше. А они вкладывали миллиарды, в том числе и в запретное, занимались ростовщичеством, да покарает Аллах этих лихоимцев и лицемеров!
Постепенно амир Ислам перешел на крик, последние слова он буквально выкрикнул в лицо собравшимся.
– А теперь и ты предлагаешь нам заняться лихвой, – сказал амир Мулло.
– Нет, – сказал амир Ислам, – я говорю о том, что люди из Багдада не имеют никакого права править нами и указывать нам, как жить. Они не знают ничего о нашей жизни. Когда все сражались, они сидели с сидящими и торговали с кяфирами. Они присылают сюда алимов, но не для того, чтобы воспитывать и укреплять народ в истинной вере, а для того, чтобы настраивать людей против нас. Они хотят обмануть умму, направить ее гнев за свое плохое управление на нас. А когда нас растерзает толпа, они придут и заберут все то, что принадлежит нам по праву. Земли, золото, женщин. Хвала Аллаху, я понял, что они хотят. Они хотят, чтобы нас убили, и забрать все то, что принадлежит нам. Они хотят, чтобы наши народы оторвались от своих корней, сделались безумным стадом, в котором они будут пастухами. Они хотят бросить нас и наших людей на кяфиров в первых рядах – а сами не пойдут, они будут сидеть за нашими спинами, да еще и договариваться с кяфирами. Они никогда не считали нас братьями, они никогда не считали наше происхождение, наш язык, нашим манеры достойными – и это при том, что они и сами нечисты перед Аллахом и делами и помыслами. Это из-за них здесь процветает вражда, блуд и всякая мерзость. Аллах свидетель, настало нам, достойным и лучшим представителям своих родов и своих народов, сказать свое слово. Потому-то я и хочу, чтобы на шуре мы выступили вместе.
– Ты вносишь раздор в умму, – сказал амир Мулло, – это харам. Сказано – предупреди их, а если они не останавливаются – убей их.
– А они не вносят раздор, когда говорят правоверным мерзости про нас? – мрачно сказал один из амиров. – Видит Аллах, наш брат Ислам прав, не мы первые начали вносить раздор и смуту. Это они говорят о нас плохо, хотя алимы живут на те деньги, которые даем им мы. Они гости на нашей земле, а говорят плохо о хозяевах. Где в шариате разрешено подобное?
– Ты хочешь убить меня, Мулло? – поинтересовался амир Ислам.
– Я хочу предупредить тебя. Я тебя предупредил.
– Может, ты послушаешь других людей, Мулло, – спросил амир Дилшод, – зачем ты так много говоришь, не выслушав других.
– Я говорю так потому, что вижу, как творится неправедное.
Это покоробило всех.
– Зачем ты тогда сидишь за столом, где собрались неправедные? – спросил амир Осим, тоже таджик по национальности, контролирующий места, где сохранились нефтяные и газовые прииски.
Мулло молча встал, отодвинув стул. Пошел к выходу. Все молча проводили его взглядами…
– Дурак, шайтан его забери, – выругался вслед амир Раббани и выплеснул чай из своей чашки в сторону двери, что было свидетельством большого неуважения.
Амир Ислам молча наблюдал за всем этим… и улыбался. Он в очередной раз оказался прав – и в том, что этот фанатик Мулло так себя поведет, и в том, что он пригласил его за свой стол в свой дом… точнее, в дом своего друга. Он сделал это потому, что, если бы среди них не оказалось ни одного такого идиота, который бы рубил свою правду-матку на глазах остальных, остальные амиры долго думали бы, мялись и колебались… это не так-то просто, выступить против огромного государства, даже такого рыхлого, как Халифат. Но раз тут оказался Мулло – всем пришлось решать, на чьей они стороне. А приняв решение, они уже не могли от него отказаться. Если бы не Мулло, он мог бы говорить три дня без перерыва, а они не пришли бы ни к какому решению.
Но надо было сделать еще одно. После чего дороги назад точно ни для кого уже не будет…
Амир Ислам нащупал в кармане спутниковый телефон.
– Прошу прощения, я ненадолго должен отойти.
Он обменялся взглядами с Мамаджоном.
– Угощайтесь, – засуетился амир Мамаджон и захлопал в ладоши, чтобы несли чай и сладости.

Воздушное пространство Халифата. Ночь на 30 марта 2038 года

– Салам алейкум.
– Ва алейкум ас салам, – ответил я, стараясь как можно быстрее проснуться. Я находился на борту одного из конвертопланов и летел в Фаргону по делам.
– У тебя есть ударные беспилотники в районе Фаргоны? – деловито спросил амир Ислам, мой нынешний работодатель.
– Да, должны быть.
– Посылаю тебе координаты.
Пиликнул телефон – координаты пришли.
– И что там?
– Это здание. От него отъезжают четыре машины. Основной – внедорожник «Тойота». Два пикапа с пулеметами.
– И что надо делать?
– Убей того, кто в «Тойоте». Можешь убить и остальных. Окажи мне услугу.
Я посмотрел на телефон… координаты светились на экранчике, подобно ряду солдат.
– Кто в машине?
– Мулло Исматулло. Тебе он должен быть известен как Мулла Ракетчик.
Мулло Ракетчика я знал. Сын высокопоставленного чиновника ДУМ, окончил медресе Нур уль-Ислам (свет ислама), потом отправился в Пакистан в медресе при Красной мечети для продолжения обучения. Принял радикальный ислам, встал на джихад. Известен записью, на которой он распял несколько солдат. Прозвище получил за виртуозное обращение с гранатометом, существует даже видео с ним, где он показывает приемы обращения с РПГ – для начинающих. Для молодого пополнения мы его тоже крутили.
Дурацкие вопросы я разучился задавать ровно с тех пор, как ушел из армии. Гражданка и то, что ты сам зарабатываешь себе на жизнь, быстро учат.
– Хорошо. Жди видео.
Я стряхнул звонок, набрал новый номер.
– Дежурный.
– Дайте пост два. Пароль – «колодец» на сегодня.
– Принято, даю пост два.
…
– Пост два на приеме.
– Восход три тройки, есть срочная работа в районе Фаргоны. Отправляю координаты.
…
– Координаты принял.
– Поиск пять миль по окружности. Транспортная колонна, четыре единицы, два пикапа, вооруженных пулеметами, один джип «Тойота». Доложить немедленно.
– Понял, приступаю.
До того как тут воцарилось совершенство таухида, искать, не имея маяка на машине или точно не имея привязки, – дело почти бесполезное, машина, она машина и есть. Но сейчас… сейчас совершенство таухида, и это значит бензина нет. Так что гонять одновременно четыре машины в Ферганской долине может себе позволить только очень богатый человек. И точность опознания почти стопроцентная.
– Восход, колонна обнаружена.
– Дайте изображение на мое устройство…
С тормозами, но подгрузилась картинка, на экране – действительно были четыре машины. Судя по застройке, уже в пригороде Ферганы. Между машинами была дистанция, метров двадцать… значит, люди опытные и осторожные.
– Пост два, слушай мою команду. Оба джипа уничтожить, пикапы – по возможности. Об исполнении доложить.
– Пост два, команду принял.
Информация продолжала поступать ко мне на экран, я видел, как сначала изображение накрыла координатная сетка, потом появилась прицельная метка… потом в правом верхнем углу экрана пошел отсчет времени… расчетное время поражения. Потом один из джипов исчез в снежно-белой вспышке взрыва… второй остановился, из него полезли люди, было видно, как они отстреливались… но шансов у них не было ни одного. Новая вспышка накрыла и их, было видно, как один, стоящий дальше всех, от взрыва отлетел и ударился о стену махалли.
– Восход, есть поражение цели. Наблюдаю пожары, цель полностью разрушена.
– Пост два, картинку принял. Заканчивайте с конвоем.
– Восход, вас понял.
– Пост два, отбой.
Из оперативной памяти выудил видео, сформировал в файл, обрезал, где надо, послал. Через две минуты пришел ответ – только две буквы.
ОК.
Прислушался к себе… не чувствую ничего. Совершенно ничего. Пустота. Отправили десяток человек к Аллаху – вот и хорошо. Туда им всем и дорога.
Вспомнилось… к нам пришел снайпер. После Солнечногорска, но салага по образу мыслей. Решил пристрелять свою винтовку по движущейся цели, расстрелял кошку. Мы вечером избили его. Ногами. Когда он, сплевывая кровь, спросил, за что, мы ответили: «Тварь невинную загубил». Это при том, что война продолжалась уже полгода и за каждым из нас – было собственное небольшое кладбище…
Он понял. Больше по кошкам не стрелял. Только по людям.

Фаргона (Фергана). День 30 марта 2038 года

Оба моих конвертоплана совершили посадку в аэропорту Ферганы, встали подальше от терминала. Рядом – бородатые хлопцы деловито разгружали старый- престарый «С130», деловито проверяли товар, вскрывали каждый десятый мешок, на проверенные ставили свое клеймо. Три шестерки, три девятки, три четверки, трилистник, капля с шахадой внутри – клеймо одной из наркомафиозных группировок. Они не обращали внимания на нас, а мы – на них.
Потому что мы – свои. Явно прилетели встретиться с одним из амиров. То есть по делам. Просто так мы прилететь не могли. Потому что чужие здесь не ходят.
Амир Ислам появился в конвое из нескольких машин, поняв, что это за машины, наркомафиози сочли необходимым свернуться по-скорому и убраться. Вместе с амиром Исламом вылез из машины еще один человек, непредставимо толстый. Этакая пивная бочка на ногах. Но, по-видимому, амир Ислам сказал ему сидеть в машине, и тот подчинился.
Амир Мамаджон. Работорговец, разбирает людей на органы. Есть и легальный бизнес. Отец – из таджикской диаспоры в Москве, авторитетный человек, землевладелец.
Возможно, что и рабовладелец.
Амир Ислам поднялся в салон конвертоплана, жестом показал убрать всех. Я продублировал жест…
– Хорошо сделано… – сказал амир Ислам, садясь на одно из откидных десантных кресел, – я твой должник.
Я кивнул.
– Зачем ты меня вызвал?
– Затем, что настало время больших изменений. То, что произошло сегодня ночью, – всего лишь начало большого пути.
– А где же конец?
– Ты не понял, Валид. Речь не про этого Мулло Ракетчика. Он сам даст отчет в своих делах перед Аллахом, меня он больше не интересует. Сегодня ночью я собрал в доме под Ферганой самых авторитетных людей Средней Азии. Через несколько дней мы соберем Шуру Амиров. И будем брать власть…
Вот, значит, так.
Именно это я и предполагал с самого начала, этим должно все закончиться. Но все равно мандраж есть.
– Как? – спросил я.
– О том и речь. Ты должен понимать – только что родившееся государство уязвимо. Нам потребуется помощь всех, кто только сможет оказать нам помощь. Твоя помощь, помощь России, Китая. Открыто вмешиваться не стоит, потому что это даст возможность утверждать, что мы продались кяфирам и действуем не по воле Аллаха. Но поставки оружия, боеприпасов нам будут нужны. И взамен вы должны покупать то, что мы производим.
– Я не представляю здесь Россию.
– Ты найдешь, кому передать мои слова. И в России, и в Китае. У нас будет что предложить… Китаю мы предложим электроэнергию, России – дешевые товары… производство уже есть, ты сам видишь. Через несколько лет мы окрепнем и уже сможем противостоять Халифату сами.
– Для чего я понадобился в Фергане?
– Скажем так… для последнего испытания.
– Испытания меня? Я слишком стар, чтобы проходить испытания.
– Нет, испытания моего плана. Плана того, что мы возьмем власть и распространим ее сначала до отрогов гор Гиндукуш и Эльбрус, а потом пойдем дальше. Скажи – почему, по-твоему, это может сорваться?
– Почему…
Ответ у меня был.
– Посмотри на тех людей, которые окружают тебя. Нет, не охрану – а пешехода, погонщика осла. Торговца на базаре, который торгует твоим героином.
…
– Проблема в том, что с тех пор, как вы поднимете мятеж, у вас будет очень мало общего со всеми теми, кто живет здесь. С большинством тех, кто живет здесь. Раньше были государства. У них были президенты, генеральные секретари, короли, амиры, баи, ханы… кого только не было. Считалось нормальным, что если два государства встали друг против друга – то, в общем-то, обычные люди берут оружие и идут убивать друг друга. Люди говорили слова: нация, страна, долг, честь, присяга, Родина, отвага…
…
– Теперь ничего этого нет. Есть ислам – и это единственное, что осталось у этих людей, больше ничего нет. Сначала, конечно, все получится. До тех пор, пока багдадские муллы не вынесут фетву, в которой вас объявят действующими не по воле Аллаха. Как только это произойдет, сотни и тысячи амиров со своими бандами двинутся на север, в нашу сторону, чтобы покарать отступников и восстановить правильную картину мира. А у вас не будет моральных авторитетов, чтобы поднять людей на сопротивление. Ну, хорошо, заплатим им. Создадим армию. Будет то, что я уже видел. Тут были армии. Солдаты, которые при столкновении с моджахедами стреляли поверх голов. Потому что моджахеды для солдат – были соплеменниками. А солдаты для моджахедов были отступниками и солдатами тирана. Так будет и тут.
Амир Ислам кивнул.
– Понимаю. Я и сам это видел.
– Вот это и будет. Конечно, можно что-то сделать с помощью пропаганды… а так нашим активом будут только усамиты.
– Моральный лидер будет. Поднимутся все.
– И кто же?
Амир Ислам ответил.
– Ничего не получится. Он предаст.
– Есть только один способ узнать.
– Какой же?
Амир Ислам смотрел на меня, и я не мог понять, что у него на уме.
– Слетать и посмотреть на месте.
– Слетать куда? Посмотреть на что?
– Увидишь. Я лечу с тобой.
Я улыбнулся.
– Слетать куда? Посмотреть на что?
– Посмотреть в глаза смерти. Мы полетим на твоем вертолете. Можешь взять охрану. Сколько надо. Можешь повесить беспилотник. Если тебе будет от этого проще жить.
…
– Если не знаешь, что делать, делай шаг вперед. Так говорят русские?
– Нет. Так говорил Морихей Уешиба, основатель современного карате. Он был японцем. И он был прав, верно?
Верно? 
Я отошел в сторону, достал спутниковый.
– Первый вызывает Пегас, Первый вызывает Пегас.
– Первый, Пегас на связи.
– Белый Восход, повторяю – Белый Восход. Внимание на меня, подтвердите.
Если кто не знает… в свое время, не так уж давно, термином «Белый Восход» означался наблюдаемый ядерный взрыв. Недавно это было.
– Первый, вижу тебя… – я поднял два пальца, – вижу два, вижу два.
– О’кей, работай по мне. Особо важная цель. Контроль через меня. Контроль через меня.
– Первый, понял, контроль через тебя.
– Один беспилотник надо мной, еще один в резерве. Свободные «Ястребы» есть?
– Один над вами, уходит на дозаправку через три часа.
– Поднимай резерв. Все внимание на меня. Кодовое слово – «Неисполнимые обязательства». При получении работаешь всем, что есть.
– Вас понял.
– Работаешь всем, что есть, – повторил я, – опасная близость не имеет значения…

Летели мы на двух «Пустельгах». Амир Ислам указал точку в координатах ГЛОНАСС и переговорил с кем-то по сотовому. Сказал, что нас встретят.
Слово «беспилотник» вы знаете все. Ястреб – у нас этим словом обозначаются многофункциональные самолеты управления… их мало кто может себе позволить, кроме государства и самых богатых частных компаний… один борт стоит под десять миллионов франков. Делают их обычно на базе административных самолетов с большим радиусом действия, вместо кожаных салонов ставят кресла операторов, аппаратуру. Стандартный набор аппаратуры на таком самолете включает в себя как минимум одно место оператора БПЛА с двусторонним каналом связи, место оператора разведывательных систем, канал высокоскоростного защищенного Интернета через спутник, мощный радар, несколько видеокамер различного назначения для слежения и съемки, систему постановки помех, систему съема информации с сотовых вышек и каналов Интернета, вычислительные мощности, достаточные для управления операциями и хранения тысяч часов видео. Иногда такие самолеты могут сами запускать одноразовые разведывательные или ударные БПЛА. Задача таких самолетов – комплексная координация операций на земле, предоставление наземным группам информации в режиме реального времени, работа с БПЛА, первичный анализ информации и выдача первых рекомендаций на месте, минуя штаб. У меня таких самолетов было аж два – я не мог бы позволить себе и один из моих доходов от бизнеса. В ходе этой операции оба будут замкнуты на меня.
Если я не смогу разобраться с тем, что там меня ждет, – ударные беспилотники завершат эту работу.
Вместе со мной погибнут и те, кто охраняет меня, но я давно уже мыслю другими категориями. Смерть одного… двух… десятка… сотни человек – может быть, нужна и оправданна, вопрос – за что отдали жизни эти люди. Если бы мы в свое время, много десятилетий назад, нанесли ядерный удар по горным районам Афганистана, нас бы навсегда прокляли и заклеймили, но ни один гад, ни одна мразь не полезла бы больше проверять нас на крепость. Просто из страха. Мы потеряли в войне только прямыми потерями пять миллионов. Пять, б… миллионов. Это пять миллионов мужиков, которые никогда не придут домой, у которых никогда не родятся дети, которые никогда не продолжат свой род. Это пять миллионов баб и детей, которых вырезали, взорвали, расстреляли, угнали в рабство. Не задавайте вопрос: за что? Посмотрите в зеркало – и все поймете. За то, что у нас типично европейские лица. За то, что мы занимаем землю, которая приглянулась им. За то, что всю нефть сам Аллах Всевышний предназначил для мусульман, а мы смеем ее занимать для себя. И даже когда было понятно, что эта орущая, режущая, грабящая, убивающая, насилующая орда не остановится – ни на бывшей советской границе, ни на казахской границе, ни на российской границе, ни у Казани не остановится, ни у Самары, ни у Москвы, что им нужно все и им нужны все мы – даже тогда наше правительство долго колебалось. Применять ли орудие массового поражения или нет? Соответствует ли это общечеловеческим ценностям или нет. И это при том, что на Востоке уже шла осатанелая рубка без правил, и надо было просто вдарить всем, что у нас есть и оставить радиоактивные пепелища на тех местах, где жили и молились Аллаху эти халифатчики. И чтобы те, кто выживет, передали ужас своим детям, а дети, передали внукам, чтобы в нашу сторону не то чтобы идти с «даватом и джихадом» – а даже чтобы смотреть боялись. Конечно, и этого урока было бы им мало. Но лет на сто хватило бы.
Они тоже смертны. Они тоже боятся. И у них, как и у нас, есть толпа и есть лидеры. Без лидеров толпа – стадо. С лидерами – Орда. Я знаю, кого я там встречу. Встречу – и убью, я давно к этому готовлюсь. Он – лидер. Один из немногих там оставшихся, кто может реально поднять людей и повести их за собой – на новое нашествие на нас. Вряд ли люди поверят и пойдут за кем-то другим, за погрязшими в грехах командирами, религиозными лидерами… а за ним, праведником, пойдут. Если он подохнет – моей стране будет жить спокойнее, да тем пацанам, которых он расстрелял в спину, тоже будет лежаться спокойнее в своих могилах. И мне, когда я встречусь с ними на том свете, будет что рассказать.
Говорят, что полицейские становятся похожи на преступников, тюремщики – похожи на заключенных. А я, борясь с чумой, заразился ею и сам. Я верю, что там что-то есть. И там меня встретят братья, которых давно нет с нами здесь… и которые ждут меня там с новостями. И мне будет о чем им рассказать.
Я шахид. Русский шахид. Неважно, как я умру. Важно – с кем. Кого я утащу с собой на тот свет. Скольких. И кого именно…
Я искоса посмотрел на амира Ислама. Тот сидел на простом десантном сиденье, откинувшись назад и закрыв глаза…

Первый конвертоплан пошел на посадку. Второй начал подбирать позицию прикрытия…
У меня было два подходящих инструмента для работы. Первый – керамический пистолет. Он не электромагнитный, обычный, но патроны с электрокапсюлем. Двадцать второй калибр, но пуля в черепе есть пуля в черепе, тем более здесь, где лечатся первой сурой Корана. Второй инструмент – нечто, начинающее ручку. В ней – есть стреляющий механизм, который выбрасывает что-то вроде ядовитой иглы. Сердечный приступ в течение двух суток гарантирован, спасти невозможно. Тихое, бесшумное и смертоносное оружие…
– Десять метров… пять метров… три метра… касание.
Мимо проскочили гарды, обеспечивая периметр. Через хвостовой люк было видно, что мы приземлились в какой-то долине…
– Это здесь?
Амир Ислам кивнул. Я посмотрел в иллюминатор.
– Здесь ничего нет.
Амир только улыбнулся.
– Птица два, слышите меня…
– Первый, у вас движение со всех сторон, движение со всех сторон…
Ясно.
– Движение со всех сторон, – сказал я.
– Это свои, – сказал амир Ислам и пошел на выход.
– Пока не стрелять…

Человека, которого я должен был убить, я увидел, как только спустился из вертолета. Он шел сверху… встревоженно перекликивались птицы в кустах. А у него был нездоровый цвет лица, белая борода и два мюрида, настороженно державшиеся позади.
– Взять на прицел, – негромко сказал я, – не стрелять.
Микрофон передаст кому надо.
Амир Ислам поднял руку, приказывая остановиться. Идущий к нам шейх не остановился.
– Стой! – крикнул я, шагнул за амира Ислама, вскидывая оружие. Двое мюридов моментально отреагировали – один прикрыл шейха, второй упал на колено, вскинул пулемет. Красавчик, машинально определил я, так называют пулеметы на восточных рынках. Пошло от чеченцев. У этого – укороченный, «штурмовой» вариант, у второго – «АК» с глушаком… не грузинский ли. Грузии больше нет, но линию там поставили, и хрен знает, на кого она теперь работает.
Шейх отстранил своего мюрида в сторону и шагнул к нам еще ближе.
– Мир вам, – сказал он, – я приветствую вас в своем доме. Вы – мои гости.
Я включил лазерный прицел… точка уперлась прямо в лоб. Точно такая же точка неизвестно откуда появилась и на мне.
– Ты хочешь убить меня? – сказал амир Ильяс.
– Да.
– Тогда стреляй.
Я помедлил.
– Почему?
– Потому что ты приехал сюда за этим. Разве нет?
– Да.
– Меня терзает болезнь. Уже давно. С тех пор как вы убили мое войско, я не живу, а доживаю. Сделай меня шахидом, подари мне достойную смерть – и я буду молить Аллаха за тебя, хоть ты и неверный…
Мы смотрели друг на друга… я видел перед собой человека, который положил всю нашу группу… и который совершенно не боялся того, что я выстрелю.
И потому я опустил оружие…
Мы шли горной тропой. Я, амир Ильяс, двое его мюридов, амир Ислам. Со мной был только мой автомат и связь с беспилотником, который где-то там, наверху, ждет, созданный человеком, чтобы убивать людей. Я не взял с собой ни одного из телохранителей, оставил их у конвертоплана, приказав быть наготове. Так у них будет хоть какой-то шанс спастись.
Бандитская страна. Еще до войны в Ферганской долине было очень неспокойно. Волюнтаристски поделенная между тремя государствами, перенаселенная – это было самое населенное место в Средней Азии, постоянно испытывающее дефицит воды. Война здесь началась еще в десятые – с Афганистана, после того как оттуда ушли американцы, а за ними по пятам пошли талибы – так вот, с Афганистана в родные края начали возвращаться таджики, туркмены, узбеки – потомки тех кланов, что не признали советскую власть, стали басмачами и ушли за кордон. В Афганистане им больше не было места – в две тысячи первом они поддержали вторжение американцев, талибы – в основном пуштуны с юга – этого никогда бы им не простили. Но и на исторической родине их никто не ждал – их земли и пастбища были давно заняты, никто не собирался помогать им обустраиваться на новом месте. Они возвращались с оружием, с боевыми формированиями внутри каждого рода-племени, с привычкой решать проблемы насилием. Вместе с ними шли и те, кто вынужден был уйти в Афганистан в начале девяностых, Движение исламского возрождения Узбекистана, например, или таджикские «демократические исламисты», в начале девяностых устроившие в стране гражданскую войну, в которой погиб больший процент населения, чем в любой другой войне двадцатого века. Они тоже жаждали вернуть то, что им когда-то принадлежало, отомстить тем, кто тогда оказался победителем. А на месте было деградировавшее, не знавшее школы население, забронзовевшие царьки, которых тихо ненавидели, нищета и отчаяние. Вот и началось сперва по малой, потом по крупной. Россия пыталась помочь… сдержать то, что сдержать было невозможно, поменять все, ничего, по сути, не меняя. Первым пал Горный Бадахшан – по сути это кусок Афганистана, в свое время отошедший Российской империи. Потом – потом посыпалось и все остальное. И не верьте тем, кто говорит, что это была война. Это была исламская революция, война большей части народа против цивилизации, против властей, против государства. Настоящая война началась тогда, когда передовые банды моджахедов вышли на российские войска, на шурави – давний враг еще с восьмидесятых. Когда-то шурави пришли к ним в страну – и теперь они нагрянули с ответным визитом.
Здесь уже родилось и вошло в жизнь второе поколение, которое не знает мира, и третье поколение, которое не знает парты, а знает только медресе. А у нас, в России, родилось уже третье поколение мужиков, для которых «духи» – это не что-то из сказок, это вполне конкретное, осязаемое и зловещее. Третье поколение мужиков, которое берет автомат и идет в горы… даже автомат тот же самый – «калашников», пусть и на вооружении армии его давно нет, а все равно. Сыны, отцы, деды… каждому есть что рассказать, чем поделиться. Об афганской пыли – она так мелка, что от нее не спасает ни платок на лицо, ни противогаз – говорят, она способна проникать через поры в скорлупе яйца. Об афганских дорогах, с которых не сойти, – мины. О том, как просыпаешься утром на броне БМП – и видишь нитки росы – это растяжки в придорожной чахлой траве. О том, как бинтуешь раненого товарища и с каким чувством ты ждешь рокот винтов вертолета, как ты грузишь в вертолет носилки… каков запах горелого мяса, дизельки и покрышек, как ты надеваешь бронежилет на голое тело, а от пыли – кожа за день стирается до пунцового мяса… это тебе не Великая Отечественная – пять лет, и все. Это длится годами, десятилетиями… и у деда, сына и отца – разговор один. Тут тоже, наверное, деду, которого вертолет шурави лишил ноги или руки, есть о чем рассказать своему внуку, который идет на джихад против русистов.
Духи были повсюду. Мы поднимались по тропе, я ощущал запах сухой травы, нагретой солнцем за день земли и их запах – запах давно не стиранной одежды, бороды, я чувствовал их взгляды, впивавшиеся в меня со всех сторон… для меня они враги навсегда, для них я – шурави, кяфир. Есть ли конец этому? Я не знал. Да и не задавался этим вопросом. Сверчком щелкал дозиметр, и я знал, что в любой момент в меня может попасть пуля, а через десяток-другой секунд управляемая бомба ударит сюда, кромсая водянистые человеческие тела. Это и будет – конец. По крайней мере, для меня и на сегодня.
Когда мы пришли на место, я вынужден был согласиться с тем, что амир Ильяс устроился с размахом. Они нашли узкую трещину в горах и полностью накрыли ее маскировочной сетью. После чего начали строить что-то вроде пуштунского селения – ласточкины гнезда у кручи, где потолок одного дома есть большая часть пола другого, и вгрызаться в скалы, строя пещеры. Что-то вроде укрепленного района моджахедов.
И вооружены они неплохо. Прямо на входе ПКТМ на колесном станке, лента на двести пятьдесят – строчить может долго. Рядом – гранатомет «РПГ-7», позиция защищена валунами и большой сетью. Молодцы.
Амир Ильяс привел нас в свой дом. Небольшой, там была только одна комната, по центру – очаг, а слева у стены – лежанка, примитивная, два толстых стеганых одеяла, и не более того. Истоптанные ковры. Амир Ильяс показал нам на место в центре, собственноручно кинул нам одеяла, на которых можно сидеть. Я неловко – от недостатка практики – сел как здесь принято, положив автомат на колени.
Амир Ислам сел вплотную от меня, словно показывая, что нельзя убить меня, не убив при этом его. Двое мюридов остались за порогом, потом один из них внес большой казан, от которого шел дух мяса и пропаренного риса – плов. Положил стопку лепешек.
Амир Ильяс прочитал положенную при приеме пищи молитву, поблагодарив Аллаха за еду, которую он послал нам.
– Угощайтесь.
Я не притронулся ни к лепешкам, ни к плову. Амир Ильяс стал есть – и следом сложил лепешку, чтобы использовать ее как тарелку амир Ислам.
– Разве ты не знаешь, что, отказываясь есть, ты оскорбляешь хозяина?
– Вот именно, – сказал я.
– С именем Аллаха, – сказал амир Ислам. – Известно, что враг моего врага – мой друг, и друг моего врага – мой враг. А друг моего друга – несомненно, друг и мне. Ильяс-праведник – мой друг, и следовательно…
– Следовательно, я опрометчив в выборе друзей, – оборвал я.
– То, что произошло много лет назад, – сказал амир Ильяс, – было страшной ошибкой, кару за которую я несу каждый день и каждую минуту. Болезни терзают меня, но хуже того – каждый день меня терзает осознание того, что мы совершили. Мы пришли на цветущую землю, но оставили позади себя пустыню. Мы говорим про Аллаха и про милость его – а дети умирают от голода.
– Ты это только что заметил?
– Нет, я видел это, и это терзало меня, но много лет я плутал в своих заблуждениях. Мне казалось, что те страдания, которые мы принесли мусульманам, – это и кара за неверие, за куфар – и одновременно испытание от Аллаха, ведь сказано в Коране – неужели вы думали, что мы не будем испытывать вас? Я говорил себе эти слова и говорил, что все равно должен быть благодарен Аллаху и смирение – лучшее качество мусульманина, которое он может проявить при таких обстоятельствах. Но потом глаза мои раскрылись, и я понял, что Аллах жестоко наказывал и наказывает нас за то, что мы творим зло и упорствуем в своем зле. Нигде в Коране не сказано, что мусульмане должны идти и резать всех, кого встретят на своем пути. Зато в шариате есть рассказ про одного мушрика, который, уже будучи поверженным на землю, плюнул в лицо Али, собиравшегося его заколоть. И Али тут же вложил меч в ножны и удалился, а когда его спросили, почему он это сделал, он ответил: «Я не хотел, чтобы кто-то подумал, что я сражаюсь не ради Аллаха, а чтобы отомстить за обиду». Когда сопротивление начиналось в Шаме, там не принимали в джамааты тех, кто курил, потому что не хотели, чтобы кто-то думал, будто они сражаются за право курить и пить спиртное. А что сейчас? Мы, мусульмане, живем как звери в норах, погрязли в джахилии, то тут, то там продают спиртное, делают всяческий харам. К чему мы пришли?
Я покачал головой.
– Хорошая попытка, Ильяс. Но нет, не поверю.
– Ты думаешь, что я буду портить свой иман ложью, в то время как скоро предстану перед Аллахом Всевышним?
– Да, думаю. Те, кто доверял тебе, ты их застрелил. Если бы я тогда не пошел вперед, ты застрелил бы и меня. Так что извини – не верю. Ты – фанатик, ваххабит. Ты никогда не отступишься от своей религии. Ты хочешь убить меня и мой народ. Я хочу убить тебя и всех, кто исповедует ваххабизм. Что у нас может быть общего?
– Общее у нас то, что мы не терпим лжи.
Я скептически улыбнулся.
– Соврать неверному – не грех, а подвиг. Забыл?
– Ложь есть ложь, – покачал головой амир Ильяс, – тот, кто говорит, что соврать неверному не грех, оправдывает этим свой куфар. Тот, кто солжет неверному, солжет любому. Каждый, в том числе и твой народ, примет рано или поздно ислам, и в тот день навсегда кончатся все войны. Но это произойдет не тогда, когда мусульмане пойдут на весь мир войной, а тогда, когда весь мир убедится в праведности мусульман.
– Не верю.
– Не веришь?
– Что же. Ты не веришь мне, потому что я пролил кровь. Если я еще раз ее пролью, подкреплю свои слова кровью – ты мне поверишь?
– О чем ты?
Вместо ответа амир Ильяс встал.
– Надо ехать. Мало времени…

Два часа спустя. 
Вместе с амиром Исламом и тремя десятками моджахедов мы вышли с другой стороны ущелья, и в темноте, спустившись по тропе (на это ушло больше получаса), нашли там машины. Это были два больших китайских самосвала, с высокими бортами, на пол кузова которых были положены мешки с песком – чтобы можно было стрелять поверх бортов и чтобы погасить энергию подрыва, если мы наскочим на мину. Рыча изношенными моторами, они тащили нас куда-то по ухабистой ночной дороге – вдаль, в неизвестность.
Перед тем как идти, я позвонил моей группе сопровождения и приказал взлетать и убираться отсюда ко всем чертям. Ждать меня в Фергане…
Вокруг меня были моджахеды. Пятнадцать человек – целый джамаат и второй джамаат – во второй машине. Духи. Молодые, бородатые, для духов очень хорошо экипированные и вооруженные. Враги. Те самые, которых мы обычно видим на экране монитора в виде безымянных человечков, размером с муравья, – теперь они ехали рядом со мной. Были на расстоянии вытянутой руки от меня, даже ближе…
Поскольку амир Ислам был в задней части кузова и ни на что не реагировал, просто держался за борт и смотрел вдаль, боевики обратили все свое внимание на меня. От них я не чувствовал враждебности – простое любопытство к существу из другого мира, к кяфиру. Они так же, как и я о них, мало обо мне знали и сейчас жадно пытались понять. Кто я? Чего я хочу? В чем моя сила и моя слабость? Почему я не такой, как они? Почему мы убиваем друг друга? Почему я не являюсь мусульманином?
Наверное, они смотрели на меня как на инопланетянина. Как на существо с другой планеты. Ведь среди них не было тех, кто участвовал в той войне, я бы сразу выделил их. Понял – по глазам…
– Эфенди… – наконец крикнул один из них, перекрикивая изношенный двигатель и подвывающую коробку, – а как ваше имя?
– Зовите меня Валидом, – переиначил свое имя я.
– А я Пахлавон.
Молодой моджахед украдкой посмотрел на амира Ислама – не слушает ли. Амир Ильяс был в другой машине… да я и не настаивал, чтобы он был в моей. Беспилотник целится как раз по второй машине.
– Богатырь, значит.
– Вы знаете язык нашего народа, эфенди? – обрадовался парень.
– Немного.
После того как сюда пришли ваххабиты, они всех заставили учить арабский, объявив другие языки нечистыми. Далеко не всем это пришлось по душе.
– Скажите что-нибудь на нашем языке, эфенди…
– Ман тул нохс метинам, – сказал я, – но я приберегаю эти слова для кого-то, у кого нет бороды, как у тебя…
Моджахеды зашлись хохотом. Грузовик трясло… китайцы когда-то проложили тут дорогу, но она давно покрылась ямами. А звезды были такими… что протянешь руку – и вот они. Некогда окраина Великой страны… во что все превратилось? И почему никто не хочет помнить, что все когда-то жили счастливо и без ежедневного пятикратного намаза?
В нашем отряде был парень… его отец был узбек, мать – русская. Когда его родители прокляли его за то, что женится на русской, отец сказал: «Несчастные, вы думаете, что Аллах одних вас создал? У него было девять братьев и сестер. И его убил амир Ильяс. В спину».
– А что это у вас, эфенди…
– Это? Прицел.
– Посмотреть можно?
Я отстегнул магазин, выбросил патрон из патронника.
– Только не вырони.
В зоне военного конфликта оружие так же обязательно, как и бронежилет, если попадешь в переделку и чего-то из этого не будет – не выплатят страховку. Сейчас при мне был переделанный из гражданского образца «калашников» с «широким» окном для выброса гильз и толстой ствольной коробкой. Патроны тоже обычные, даже гильзы из биметалла, но это только на первый взгляд. Там особый горящий материал вместо пороха, при выстреле звук намного тише, а с глушителем и подавно. И энергетика процентов на двадцать получше будет.
Конечно, они не видели ни голографических, ни коллиматорных прицелов, ни двух- или даже пятидиапазонных лазеров, которые можно использовать и как несмертельное оружие, ни спецпатронов, бесшумных или с улучшенной баллистикой, ни термооптики, ни прицелов с автоматическим расчетом точки попадания… ничего этого они не видели в жизни. Но и то, что у них есть, этого достаточно, чтобы под трупами не видно было земли. Глупейшая ошибка в жизни – недооценивать их. Иногда мне кажется, что ситуация наша схожа то ли с сорок первым годом, то ли с двадцатым, когда коммунистическая конница вторглась в Речь Посполитую, чтобы и там насадить коммунизм. Только мы сейчас – на другой стороне баррикад, мы – как немцы в сорок первом или поляки в двадцатом. И то, что это не мы нападаем, это на нас нападают, мало что меняет. У нас есть Интернет, беспилотники, кредиты, автомобили, полеты в космос, международные отношения. У нас есть собственность, работа, отношения разной степени крепости, начиная от романтических и заканчивая просто сексом без обязательств – как кому нравится. У них ничего этого нет. Все, что у них есть, – это вера и правда, и они эту примитивную необразованную правду несут нам. С автоматами. Но мы не может отмахнуться от их правды по одной простой причине – за нее они готовы умирать. Вот и все.
Но и у них неплохо с оружием. Я уже примерно понимал структуру джамаата. Один пулемет и целых два гранатомета. Снайперская группа – один с крупнокалиберкой, два с тихими «калашниковыми», то ли грузинскими, то ли армянскими. У остальных – автоматы. Неплохое и многофукциональное подразделение, способное выполнять самые разные задачи – при надлежащем, конечно, обучении. А в качестве обучения бывшего сержанта спецназа Внутренних войск я и не сомневался.
– Отличное оружие, эфенди…
Прокачаем?
– Да и у вас, я смотрю, хорошее оружие. Можно посмотреть?
Парень, явно польщенный похвалой, протянул мне свое оружие.
Я включил подсветку часов, посмотрел… да, так и есть. Производство – Азербайджан, но сделан по заказу Грузии – вон, отметка грузинской военной приемки. Интегрированный глушитель, необычный для наших мест калибр – 7,62×35, он же 300BLK. После того как на него перевооружились американские морские пехотинцы и спецназ, Грузия приняла его как основной, у них было производство патронов этого калибра, а вот производства оружия не было. Сами автоматы они заказали в Азербайджане, где мы построили завод полного цикла. Этого же калибра оружие собиралось в Армении, но легально от «Ижмаша» и в основном на экспорт в США. Теперь нет ни Грузии, ни Азербайджана, ни Армении, а есть великий Туран, есть Аух, есть Имарат, но производство сохранилось, и кто-то поставляет это оружие сюда, и явно не в единичных экземплярах. Вон год выпуска – тысяча четыреста пятьдесят девятый. Это две тысячи тридцать четвертый по нашему летосчислению. Три года назад…
Интересно, зачем отметку грузинской военной приемки поставили? Может, не понимают, что это клеймо означает, и ставят по привычке, как знак качества?
И прицел к нему есть. Пусть не самый современный, но совместимый с ночником. Но прицел.
И это при том, что еще год назад тут с поджигами бегали.
– Хорошее оружие, – сказал я.
– Лучшее, эфенди!
– Смотрю, много тут у вас такого.
– Да, эфенди. Теперь у нас много оружия…
– Дорого за него заплатил?
– Бесплатно, эфенди! – с гордостью сказал Пахлавон.
– Это значит, ты авторитетный человек здесь, раз получил оружие бесплатно? Я-то свое купил, дорого…
– Нет, эфенди. У нас всех оружие бесплатно. Амир Ильяс, да хранит его Аллах, говорит, что каждый моджахед должен иметь хорошее оружие, и покупать его он должен не сам, а из казны – байтулмал. Надо, чтобы у всех было одинаковое…
– Амир Ильяс хорошо сказал.
– Амир Ильяс – лучший из воинов. Лучше даже, чем кяфиры.
Сказав это, парень немного смутился. Все-таки он оставался человеком, social animal, и вряд ли его родители учили говорить неприятное людям в лицо.
– Я сам в свое время учился у амира Ильяса, – сказал я.
– Да? Благодарите Аллаха, эфенди. Хоть вы и неверный…
Тем временем показался город. Я сразу узнал его – Наманган…

На выезде из города дежурил старый танк и был оборудован блокпост с пулеметом, старый, еще оставшийся от частей правительственной армии. В больших бочках жгли костры, в отблесках огня перемещались тени. Мне сразу бросилось в глаза, как плохо вооружены охранники – две винтовки… кажется, самодельные Ли-Энфильд и один переделанный ППШ. Никакого сравнения с вооружением джамаата амира Ильяса, даже близкого.
Амир Ильяс вышел со второй машины, прошел к костру. Навстречу ему вышел пожилой бородатый человек, они обнялись. Видимо, мой старый сослуживец пользовался большим авторитетом среди местной публики…
Короткий разговор – и машины снова пошли. Гулкий шум двигателей отражался от стен домов, ночью город казался пустым.
– Куда мы едем? – спросил я.
– Не знаю, эфенди, – сказал Пахлавон.

Мы остановились на какой-то улице. Вторая машина мигнула фарами, моторы заглохли.
Станция Березай, кому надо – вылезай… 
Выбрался из машины. За автомат не хватался, но он у меня висит так, что всегда под рукой. Там к переводчику-предохранителю приделано что-то вроде отростка, правой рукой сбрасываешь на автоматический огонь – и понеслась душа в рай.
Из машин выбирались и все остальные. Амир Ильяс, к моему удивлению, прямо у машины расстелил коврик, совершил поясной поклон, потом бухнулся на колени и стал совершать намаз. Я посмотрел на часы – не время.
Молнией обожгла мысль: «Тот, кто готовится стать шахидом, может совершить свой последний намаз в любое время!»
Слегка сместился… так, чтобы за спиной была сталь самосвального кузова… положил руку на рукоять и чуть нажал вверх. Автоматный предохранитель почти бесшумно перескочил в автоматический огонь, среднее положение. Я в свое время потратил деньги на то, чтобы немного ослабить предохранитель и покрыть коробку покрытием на основе графита, – и никакой коррозии, и никакого щелчка от предохранителя.
Сорок. Сорок первый в патроннике. Хватит на всех. Потом – вниз, под колеса – никто этого не ожидает, а машина здоровенная, длинная, высоко посаженная. Пока они будут соображать, куда я делся – в темноте, в суматохе, – я перезаряжусь и ударю уже по ногам. И, скорее всего, выживу при таком раскладе…
Но амир Ильяс встал почти сразу, по моим прикидкам, не успев прочитать и половину ракаата. Шагнул ко мне.
– Сейчас, – сказал он, – я вознес ду’а за моих сыновей Абдаллу и Наби. Их убили.
…
– Сказано, что не будут спрошены дети, не достигшие совершеннолетия. Но это не значит, что я, их отец, не должен спросить за их смерть.
Амир Ильяс протянул руку – и в нее вложили автомат с глушителем.
– Можешь идти с ними, – он показал на моджахедов, – можешь идти со мной…
Я думал недолго.
– Я иду с тобой.
– Аллаху Акбар.
Аллаху Акбар…

Держа наготове автоматы, я надел глушитель на свой – мы продвигались по улице. Бок о бок. И остальные, казалось, шли за нами – пусть и были давно мертвы. Как раньше. Как в те времена, когда мы служили в одном подразделении. Я, он, Миха, Бобер, Стас, Лось…
До того, как он всех убил. 
Все просто. Направить на него автомат и нажать на спуск. Вон там – поворот. Глушитель скрадет звук, и, прежде чем чухнут они, я уйду в темноту.
Но вместо этого я спросил:
– Кто убил твоих сыновей?
– Тот, к кому мы идем.
– За что?
– Он сделал мне предложение. Я отказался. Он послал людей, чтобы убить. Когда я пришел к нему – он сказал, что не делал этого. Он думает, что я ему поверил.
– Давно это было?
– Больше года.
– И ты хочешь убить его сейчас?
– Я хочу восстановить справедливость. На три чисто.
– Девять чисто, – машинально отозвался я, – у меня убили жену. Чтобы отомстить мне.
– Она была правоверной?
– Нет.
– Плохо. Я встречу своих сыновей в раю. Вы встретитесь в аду.
– Мы не встретимся, – сказал я, – она будет в раю. Я попаду в ад.
– И ты рад этому?
– Предлагаешь мне уверовать? – спросил я. – Как ты?
– Думаю, ты и сам придешь к Аллаху. Без меня.
– Я крестоносец. Я убивал мусульман.
– Это неважно. За грехи, совершенные по джахилии, спрошено не будет.
– Угол вправо, – сказал я, – я был, есть и умру русским. У меня есть религия моих отцов и дедов. Другой мне не надо.
– Мой отец был кяфиром. Твой тоже, – Ильяс показал «осторожно», – твоя проблема в том, что ты хочешь все изменить, ничего при этом не меняя. Но это невозможно. Тот старый мир – его не вернуть никогда. Он не вернется, потому что это прошлое. А будущее – это ислам. Религия чистых. Тех, кто придет на смену погрязшим в куфаре. Нас убивают, но никогда не убьют. Планы шайтана ущербны, ваши усилия тщетны. Религию Аллаха невозможно остановить.
– Тихо. На одиннадцать. Наверху.
Мне было проще – у меня была термооптика. В прицел я видел двоих на крыше.
– Двое, на одиннадцать. Выше.
Вместо ответа Ильяс хлопнул меня по плечу и прицелился в то же место, чтобы подстраховать…
– На улице чисто.
Очередь – остановка – очередь. Оба упали, так и не поняв, что произошло.
– Чисто.
– Чисто. Что это?
– Дар уль-Улюм Наманган. Не видел?
– С земли нет.
На спутниковых снимках видел, конечно. Религиозная школа, рассадник джихада. Но других тут нет, а бомбить по школе, полной детей – я еще не совсем рехнулся.
– Двинули!
Мы перебежали, заняли позиции на углу, прикрывая все стороны перекрестка. Бегом к нам приблизились другие моджахеды и амир Ислам в окружении их. У него не было оружия, по крайней мере, на виду – и он не лез на рожон.
Амир Ильяс переговорил со своими, а я подошел к амиру Исламу, который держался совершенно невозмутимо.
– Что происходит? Что он задумал?
– Это… испытание. Оно мне интересно в неменьшей степени, чем вам.
– Не верь ему, – сказал я, – он лжец. Десяток человек заплатили жизнями за то, что не смогли его вовремя раскусить. Не верьте ему.
– Это мое дело, верить мне или нет, – жестко сказал амир Ислам, – я не верю никому, в том числе и вам. Но если у человека нет иного выхода, он делает то, что ему скажут. У вас не было выхода – и вы приняли мое предложение. Теперь выхода нет у него.
Мы говорили по-английски, вряд ли кто-то понимал.
– Не верьте ему… – повторил я.
Тем временем один из молодых моджахедов начал барабанить в дверь дар уль-улюм. Остальные выстроились у стены штурмовой колонной.
Сначала ничего не было. Потом послышалось.
– Кто там?
– Я Пахлавон. Ищу своего брата из Зума.
– Какого такого Зума?
– Селение Зум, он учится у вас.
– Приходи утром.
– Утром будет поздно! Отец умирает. Ради Аллаха, откройте.
Лязгнул засов. Сухо стукнул приглушенный выстрел.
Аллаху Акбар…

Досточтимого алима Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби до сего дня я тоже видел только на фотографии в оперативном досье – как алима наманганского велайята. Надо сказать, что в жизни это был гнусный и мерзкий человек, даже внешне.
И он был испуган. Он был так испуган, что обделался, едва мы зашли к нему.
– Салам алейкум, досточтимый… – сказал амир Ильяс.
– Ильяс? – глаза досточтимого лезли из орбит. – Что ты тут делаешь? Что за кяфир с тобой?
– Этот кяфир достойнее тебя, сын свиньи! – резко сказал Ильяс. – По крайней мере, он не лицемерит и следует заповедям той религии, в которую верит. А какой религии следуешь ты, гнусный извращенец, педераст? Весь базар говорит о тебе и той мерзости, что ты делаешь.
– О, Аллах, и ты веришь тому, что говорят на базаре?
– Влад… – сказал амир Ильяс, – поищи-ка по комнате…
Пока амир Ильяс держал алима под прицелом, я обшарил комнату. Первым попался пистолет – небольшой, никелированный. Вторым планшет марки NEO, большого размера. Я предположил, что вряд ли досточтимый алим утрудил себя установкой пароля и не ошибся. Видеозаписи в двухмерном формате были прямо на рабочем столе, я включил первую попавшуюся – сайт «Невинные шалости школьников».
Гомосексуальная порнография с детьми.
Я бросил планшет на одеяло, не выключая.
– Что скажешь? Разве ты не знаешь, что это ненавистно Аллаху? Разве ты не знаешь, что сказал Пророк, да приветствует его Аллах: убейте того, кто делает, и убейте того, с кем делают?
– Кто ты такой, чтобы меня обвинять?
– Я тот, чьих детей ты убил.
– Аллах…
Дверь открылась, я машинально среагировал, вскинув автомат. Это был амир Ислам.
– Ислам-эфенди, во имя Аллаха… – выкрикнул алим.
Вместо ответа раздалось два хлопка.
– Не упоминай имени Аллаха, – сказал амир Ильяс и плюнул на труп досточтимого алима Абу Икрама аль-Шами ас-ваххаби, – у тебя нет на это права. Аллах отвернется и плюнет… когда увидит тебя…
Аллаху Акбар.
Амир Ильяс поднял глаза к потолку и начал снова произносить ду’а. Я подошел к амиру Исламу.
– Надо уходить отсюда. Сейчас сюда сбежится весь долбаный город.
Тот кивнул.

– Один вопрос, – сказал я.
…
– Почему алим воззвал к вам, когда вы зашли?
Амир Ислам помедлил, перед тем как отвечать.
– Полагаю, вы умнее, чем я думал. Он давно был моим агентом, у меня были записи на него. Если бы записи выбросили на базар, люди разорвали бы его во время очередного намаза.
– Если у вас были записи, – спросил я, – и вы держали его на крючке, зачем же было его убивать? Он был под контролем.
– По двум причинам. Первая – я должен был проверить Ильяса. Видите ли… я сделал несколько снимков там… этого никто не заметил. Если он начнет играть свою игру, я распространю эти снимки. Из которых следует, что он убил алима.
– Думаете, сработает?
– В Багдаде сидят и переводят воздух такие же алимы. Они могут простить многое – но они никогда не простят того, кто убил одного из них.
Умно.
– Это первая причина. А вторая?
– Вторая? Вторая в том, что он мне уже не был нужен. Мы выходим на финишную прямую. Скоро игра пойдет в открытую. И мне будет нужна не поддержка Багдада, а поддержка населения. Как я ее получу, если в мечетях, в медресе будут сидеть такие ублюдки, как этот извращенец, о котором анекдоты идут по всем рынкам долины. Людям нужны перемены, но не только. Людям нужно вновь поверить в Аллаха, стать благочестивыми. Когда про благочестие говорит тип, трахающий маленьких детей, верится с трудом.
– Кто же будет новым алимом?
– А вы не поняли? Алимом будет Ильяс. Праведник – его называют так люди. Пусть он будет алимом всего нашего государства. И пусть люди ему верят. Так будет правильно.
– Один момент. Ранее вы говорили, что Ильяс будет военным амиром и главнокомандующим. Эти две должности нельзя будет совмещать.
– Верно.
– И кто тогда будет военным амиром?
Амир Ильяс посмотрел мне прямо в глаза – и я понял…
– Военным амиром нашего государства и командиром всех моджахедов в этой войне будете вы, друг мой. Три ветви власти. Я возьму на себя экономику – думаю, я неплохо справлюсь. Ильяс возьмет на себя духовное и возглавит высший шариатский суд. Вы станете военным амиром и возглавите нашу армию.
– Но я не мусульманин!
– И что? Примете ислам и станете мусульманином. Заодно оставите в прошлом все свои грехи… думаю, их у вас достаточно. В чем-то я даже завидую вам. Я-то принял истинную веру в детстве.
Приехали… 

Фаргона (Фергана). Шура. 02 апреля 2038 года. День длинных ножей

Аллаху Акбар…
Принять ислам не так-то сложно, как кажется. Надо просто дважды повторить «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад Пророк Его», имея намерение принять ислам.
И вот ты уже мусульманин…
Насчет моральных аспектов этого решения… давайте с этим к кому-то другому, ладно? Не здесь и не сейчас.
И желательно – не ко мне.
В машине – душно и мерзко. Пахнет какой-то дрянью… козлятиной, что ли? У козла очень вонючее мясо…
Справа от меня – Чехов. Это кличка у него такая. Потому что родился он в городе Чехове Московской области. Другие клички – Два-двадцать, Македонец. Не догадались почему?
Ну, если не догадались, то и догадываться не стоит, поверьте.
Остальных я представлять с вашего позволения не буду… может, как-нибудь потом.
Стрелять по-македонски я тоже умею, но «стечкина» у меня уже давно нет. Рабочая лошадка контракторов даже сейчас – «Глок». Потому я и обойдусь двумя «Глоками». Обычными, модель 17.
Чем все это кончится, я не знаю, но почему-то уверен, что ничем хорошим…
Шура моджахедов проходила в здании бывшего Русского драматического театра, еще в прошлом веке ставшем Узбекским драматическим театром, потом закрытым не вследствие того, что театр – харам, а потому, что узбекских пьес было мало и люди в театр не ходили. Потом, как не стало Узбекистана, здесь был и госпиталь, и пристанище для беженцев, и склад – потом, как жизнь стала налаживаться, здание привели в порядок и стали использовать для собраний.
Сегодня – в нем должна была состояться Шура Амиров. Несмотря ни на что.
Гибель амира Мулло встречу не сорвала, хотя и обсуждалась в кулуарах. Никто, по крайней мере, на словах не обвинял того же амира Мамаджона или тем более амира Ислама в гибели амира Мулло – все знали, что этот амир погиб от рук кяфиров от налета беспилотников. Очень удобная, кстати, версия – на кяфиров можно списать все. Тем не менее напряженность чувствовалась уже с самого начала встречи, по разговорам в фойе бывшего театра, где обсуждали не спектакль и даже не толкование Корана, а обстановку в целом регионе, цены на рабов, маковую соломку и опиумную пасту, перебои в поставках ангидрида серной кислоты и прочие неприятности. Но все меркло перед тем, что предстояло: вопрос о дальнейшей судьбе вилайята. Несмотря на приятые меры секретности, кое-кто уже знал о тайной сходке авторитетных амиров перед Шурой.
Правда, амир Ислам ловко затушевал истинный смысл сходки, сам пустив слух о том, что вопрос идет не о независимости, а всего лишь о справедливости обложения амиров закятом и о том, куда этот закят направляется. Вопрос скандальный – но при этом обычный и ожидаемый, от него не ждали больших неприятностей. Вопрос закята был столь же обычным, как и вопрос потерь караванов с героином на границе. То есть неприятностью, с которой все, в общем, свыклись…
Перед началом собрания амир Ислам позволил себе небольшую демонстрацию могущества – он, а не хозяин, амир Мамаджон, стоял и встречал гостей. Странно, но и тут он рассчитал точно: все знали, что амир Ислам – один из самых последовательных противников алимов и сторонник смягчения закята – так что все восприняли это как готовность амира Ислама открыто поставить вопрос о закяте.
Если брать саму Шуру Амиров, то порядок ее проведения и последовательность вопросов известны давно. Сначала выступают два или три амира по вопросам, назревшим и волнующим всех, по каждому из этих вопросов идет голосование. Потом все определяют размер взносов на «общее благо», то есть в байтулмал, общую кассу моджахедов и порядок расходования, также заслушивается доклад амира, назначенного на прошлой шуре хранителем общака (байтулмал), о направлениях и эффективности расходования общего блага. Стандартный взнос в байтулмал – двадцать процентов, но поскольку с определением точной прибыли у каждого из амиров возникают проблемы, размер взносов определяется в твердой сумме по каждому из амиров. Тут же заслушивают просьбы амиров об освобождении от взноса в байтулмал по той или иной причине или снижении размера взноса (неурожай мака, падеж рабов и тому подобное). Все эти вопросы также голосуются.
Затем слушаются вопросы в разделе «разное». Это могут быть конфликты между амирами, это могут быть смертные приговоры кому-то и определение тех, кто будет эти смертные приговоры исполнять, это может быть кооптация в шуру новых амиров, а также разделение хозяйства амиров между сыновьями, или выделение сына в отдельное хозяйство, если такой вопрос встает. Бывают также вопросы о совместных закупках чего-либо, например серного ангидрида или партии оружия, – эти вопросы также слушаются в разделе «разное».
После того как амиры расселись по местам, амир Мамаджон произнес сакраментальное – с именем Аллаха, милостивого и милосердного, утверждая «Нет Бога, кроме Аллаха», мы открываем это собрание, дабы утвердить волю Аллаха над рабами его. После этого он призвал всех к намазу, и все совершили короткий ваххабитский намаз.
Но дальше события пошли совсем по чумному и не предусмотренному никем сценарию.
Отдышавшись и откашлявшись после намаза, амир Мамаджон произнес:
– Почтенные братья мои, каждому из вас розданы те вопросы, которые мы должны разрешить ко славе и могуществу Аллаха Всевышнего, свят он и велик, и к нашему общему благу. Однако перед самым началом нашего почтенного собрания ко мне обратился наш брат, который является одним из нас, который всем нам известен и которому я не мог отказать в праве выступить перед нами и сказать, что он пожелает сказать. С именем Аллаха…
Амир Мамаджон, сидевший на сцене за старым письменным столом, поправил очки. Никто так и не понял – они думали, что амир Ислам пойдет ва-банк и выступать будет первым вопросом. Однако, когда из-за кулис показался длинный, седобородый, иссушенный болезнью человек, кто-то не смог сдержать возгласа изумления, а у кого-то по спине пополз холодок.
Амир Мамаджон передал микрофон.
– С именем Аллаха, милостивого и милосердного, Господа всех миров, – сказал пришедший, – свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк Его. Все вы знаете меня, я Ильяс, что живет в Ферганской долине…
Шум в зале не утихал.
– Тишина в зале, – крикнул амир Мамаджон.
– Все вы знаете, что я жил и живу особливо от всех и не испытываю радости ни от какого общества, и если что и делаю в последнее время, так делаю это во имя Аллаха и одного только Аллаха. Но то, что происходит в нашей умме, слишком серьезно, и, видя это я пришел к вам, чтобы сказать свое слово и напомнить вам о страхе перед Аллахом, который в день Суда повергнет всех грешников в огонь.
Зал снова зашумел.
– Пусть Аллах жестоко покарает меня, если я совру хотя бы одним словом. Я пришел для того, чтобы рассказать вам о том бесчестии, что произошло, и вынести его на ваш суд.
Многие подумали – этот фанатик будет сейчас призывать всех обрушиться джихадом на кяфиров, что засели в Ферганской долине.
– Свидетельствую, что досточтимый алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби, алим Наманганского вилайята, несколько месяцев назад призвал меня к себе. Когда я спросил, он сказал, что хочет создать из талибов своего университета дар уль-улюм Наманган армию и обрушить ее на нечестивых амиров всей Ферганской долины…
По залу прокатилась волна шума. Кто-то крикнул: «Лжец!»
– Тишина в зале! – снова выкрикнул амир Мамаджон.
– Беря в свидетели Аллаха, я говорю вам, что так все и было! – повысил голос амир Ильяс.
Собравшиеся амиры возбужденно переговаривались.
– …а когда я сказал ему, что не желаю иметь с этим ничего общего, и вышел на улицу – меня попытались убить!
Шум. Шум… шум… шум…
– Через сутки мне удалось добраться до своего дома в горах, и я думал о том, что дело закончено. Но нет! В тот же день на мой дом напали бандиты и убили моих сыновей! Они пали как мужчины, с оружием в руках, в бою, несмотря на то что оба еще не достигли совершеннолетия. Один из бандитов, умирая, решил очиститься и рассказал мне, что это алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби подослал их!
– Тишина! Тишина! – надрывался амир Мамаджон.
Шум минут пять был такой, что невозможно было говорить. Когда шум немного спал, амир Ильяс продолжил:
– Сообщается, что Йахйа Сухайб бин Синан, да будет доволен им Аллах, сказал: «Посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует, сказал: «Сколь удивительно положение верующего! Поистине все в его положении является благом для него, и никому (не дано) этого, кроме верующего: если что-нибудь радует его, он благодарит (Аллаха), и это становится для него благом, если же его постигает горе, он проявляет терпение, и это тоже становится для него благом». Следуя этому хадису, я произнес: «Это предопределено Аллахом, и он сделал как пожелал» и начал жить дальше, нисколько не утратив веры во Всевышнего и не сойдя с пути Его. Но потом тяжкие наказания обрушились на меня, и я понял, что сбился с пути. Я вспомнил, что сказано в суре Аль-Маида: «Помогайте друг другу в благочестии и богобоязненности, но не помогайте друг другу в грехе и посягательстве. Бойтесь Аллаха, ведь Аллах суров в наказании!» И я понял, что, скрывая от всех злодейства Абу Икрама аль-Шами ас-ваххаби, я помогаю ему в продолжении его нечестивой жизни и становлюсь соучастником его гнусных дел!
Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби был уже мертв, но никто не знал этого из-за того, что в Халифате были проблемы с системами связи.
– …с чем я и пришел к вам, чтобы рассказать о творимых бесчинствах и вынести их на суд ваш. И в завершение вся хвала Аллаху, Господу миров!
Шум.
– Кто еще скажет? – выкрикнул амир Мамаджон.
Встал амир Ислам, он сидел в президиуме как один из самых авторитетных амиров.
– Аллах свидетель, – сказал он, – я не веду такой праведной жизни, как ведет амир Ильяс из гор Намангана, и в день Суда буду спрошен за многое. Но я живу близ Намангана и свидетельствую, что о мерзких и неблагочестивых поступках Абу Икрама аль-Шами ас-ваххаби может узнать каждый, кому хоть раз довелось посещать базар, потому что там только об этом и говорят. Свидетельствую, что Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби чрезвычайно жаден и постоянно требует все больше и больше закята, но никогда не выделяет часть его ни на помощь бедным, ни на предписанные исламом благие дела, а также и сам не жертвует бедным, и никто никогда не видел, чтобы он дал садаку. И мы, амиры из Ферганской долины, вынуждены не только платить закят, но и, страшась Аллаха и его наказания, помогать бедным чем можем, давать деньги на общие дела и на облегчение участи бедных. Свидетельствую, что по всему базару говорят, что ни один благочестивый мусульманин не отдаст своего сына в Дар уль-улюм Наманган, потому что там творятся неописуемые мерзости, и сам Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби, алим нашего вилайята, делает эти мерзости сам и потворствует им. Свидетельствую, что Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби при определении размера закята постоянно лжет и возводит напраслину и требует с нас чрезмерного, угрожая в противном случае сказать людям, что мы вышли из ислама, хотя нигде в шариате не написано, что закят можно собирать таким образом, угрожая людям и возводя напраслину на них. Вместо того чтобы своим примером показывать мусульманам праведное и ограждать от запретного, алим Абу Икрам сам ведет себя нетерпимым и омерзительным образом, погряз в самых разных грехах. Я не могу свидетельствовать о том, что алим Абу Икрам аль-Шами ас-ваххаби пытался убить амира Ильяса Намангани, однако могу сказать, что ничуть не удивился сказанному своим братом. А Аллаху ведомо лучше.
Шум не прекращался.
– Кто еще хочет сказать?
С места поднялся амир Раббани.
– Досточтенные братья, – выкрикнул он, – все мы участвовали в священной войне, в джихаде! А в каком таком джихаде участвовали эти мерзавцы алимы!? Кто поставил их над нами и по какому праву?! Даже если среди них есть праведные – разве мы забыли о том, что сказал про джихад Пророк Мухаммад? Он сказал, даже тот, кто будет поклоняться Аллаху с утра и до ночи, все равно не сравнится с тем, кто вышел на джихад! А эти негодяи – кто из них и в каком джихаде участвовал? Скажите мне!
– В джихаде языка! – крикнул кто-то, и все засмеялись.
– Слова нашего брата, известного нашей праведностью на улице, я выслушал с болью и гневом! – продолжил амир Раббани. – Как получилось так, что у известного своей праведностью человека разграбили дом и убили сыновей? О какой праведности мы говорим?
Шум.
– Это объявление войны всем нам!
– Осторожнее в словах, брат! – сказал амир Мамаджон.
– А почему я должен сдерживать свой язык, уважаемый Мамаджон, – дерзко ответил Раббани, – когда наши враги и не думают его сдерживать. Любой из находящихся здесь людей подтвердит, что алимы не сдерживают свой язык, когда после намаза в проповедях поливают нас грязью и обвиняют во всевозможных преступлениях! Скажите, братья, – почему я должен молчать? Ведь в шариате не считается грехом публично обвинить преступника в совершенных им преступлениях. Разве не так? Как положить конец этому? Молча? Наши отцы не молчали, когда поднимались против бесчестной куфарской власти! Мой отец четырнадцать лет отсидел в тюрьме за ислам, и все о том знают! И ради чего он сидел?! Те, кого мы считали праведными, оказались извращенцами и убийцами! Те, кто кричал: «Смерть тиранам!» – оказались худшими из тиранов! И если мой отец страдал за свою веру, но не отказывался от нее – так и я сегодня не буду молчать! Я скажу, братья, смерть тиранам! Смерть всем тиранам! Смерть багдадским тиранам!

Мы все видели. Потому что к нам провели видеотрансляцию, и теперь мы видели все, что происходит в зале, с помощью скрытых видеокамер…
Что я думал. Смешно… как история делает круг. Это можно было наблюдать в постсоветские годы… страны, которые получили независимость, элиты, которые развалили единую страну и получили свой фунт кровоточащего мяса, сразу становились патриотами и государственниками своей страны. Они как-то разом забывали всю свою пафосную риторику о свободе и праве на самоопределение и начинали с яростью защищать свои новые владения, часто тоже лоскутные. Одному из наших инструкторов довелось повоевать в Приднестровье (русских за Днестр, жидов в Днестр), а кто-то из наших сумел повоевать и на Украине, за ее Восток. Крайнюю войну помнил и я… украинцы имеют право на самоопределение от России, но украинские русские не имеют права на самоопределение от Украины. Бранное слово «сепар» – притом что двадцать три года назад Украина сама вышла из состава единой страны и таким образом – сами украинцы стали сепаратистами. Циничная риторика, которую любят использовать всякие муллы против власти, но они очень не любят, когда эта риторика оборачивается против них самих. С какой яростью они обличали безбожных тиранов – как оказывается, лишь для того, чтобы стать «божными тиранами».
Ведь что такое – мулла, шариат… Это способ жизнеустройства. Как и секретарь ЦК или аким, или глава обладминистрации, он не производит никакого полезного продукта. Разница лишь в том, на кого он ссылается в обоснование права кормиться из общего корыта – секретарь ЦК на единственно верное учение, глава обладминистрации на выборный мандат, мулла ссылается на Аллаха Всевышнего. Но суть одна – они только берут из общего котла, но ничего не дают. Значит, совершенно бесполезные трутни, от которых можно и избавиться…
– Командир…
Я кивнул головой, не оборачиваясь. Это Два – двадцать.
– Ну?
– А я и не знал, что они – такое же говно…
Ну, да. Такое же говно.

– Братья… – теперь выступал амир Осим, – все знают о том, чем я занимаюсь. Я занимаюсь добычей нефти и газа там, где это еще возможно, и только поэтому у нас есть газовые горелки, на которых можно приготовить еду, и у нас есть что-то, что можно заправить в наши машины и поменять у кяфиров на патроны и другое нужное нам…
Амиры солидно, не без зависти закивали.
– Наш алим пришел ко мне и сказал, что я буду отдавать половину от своей выручки на нужды ислама. Когда я попросил его указать место в хадисах или в Коране, где написано, что я должен отдавать половину, он сказал, что я зарабатываю деньги, используя общее благо, принадлежащее всей умме, и потому должен отдавать все, но он берет с меня только половину. Еще у него есть четыре жены, многочисленные наложницы и родственники. Всех их он присылает ко мне, чтобы я дал им работу, да не на прииске. Работать руками они не хотят.
Зал возмущенно загудел. Проблема была понятной и близкой каждому.
– Братья… – продолжил амир Осим, – я не знаю ни одного человека из нас, которому любой из алимов оказал хоть какую-то услугу. Все они приходят к нам и говорят: «Дайте, дайте, дайте». Когда мы даем, они говорят: «Дайте еще больше». Когда мы даем еще больше – они требуют еще и еще. Скажите, братья, какую войну мы проиграли, что теперь платим дань чужакам?! И с каких пор мы нуждаемся в посреднике, чтобы обратиться к Аллаху Всевышнему? Тем более в таком жадном и своекорыстном посреднике. Братья, во что превратилась наша вера?
– Ты богохульствуешь! – крикнул кто-то.
Амир Ислам моментально взял крикнувшего на заметку, толкнул под столом ногой амира Мамаджона.
– Если кто хочет сказать в защиту алимов, тот может встать и сделать это! – отреагировал амир Мамаджон.
С места поднялся амир Рустам. У амира Ислама, да и не только у него, он был на заметке, потому что он был наполовину русский, то есть полукровка. Амиром он был только потому, что участвовал в джихаде и имел под собой много людей.
– То, что ты говоришь, Осим, – сказал он, – есть раздор, недопустимый в умме. Сказано – предупредите их, а если не прекращают, то убейте их!
– Ты мне угрожаешь? – вскинулся Осим.
– Братья! – закричал Мамаджон. – Именем Аллаха, не делайте то, о чем придется пожалеть…
Амиры, сидевшие рядом с Осимом и Рустамом приготовились схватить обоих, если дело дойдет до стрельбы.
– Брат Рустам, – сказал амир Мамаджон, – скажи, что ты думаешь, но не угрожай своим братьям, таким же, как и ты.
– Наша сила, – сказал Рустам, – в единстве нашей уммы! Оно нам необходимо сейчас, когда кяфиры орудуют в самом центре нашего Халифата. Но как можно говорить о единстве, когда я слышу речи, ведущие к раздору! Когда я ехал сюда – я думал услышать призывы к джихаду, к священной войне со вторгшимися на земли мусульман кяфирами и примкнувшими к ним мунафиками из местных. Но что я слышу вместо этого? Я слышу обвинения и речи, ведущие к раздору! Неужели то, что кяфиры вторглись на земли, принадлежащие мусульманам, менее важно, чем наши обиды и раздоры по поводу закята!
Амир Ильяс поднял палец.
– Слово имеет амир Ильяс, – поспешно объявил амир Мамаджон.
Амир Ильяс заговорил с места – ему освободили стул в президиуме, хотя он не имел на это права.
– Ты много говоришь о войне с кяфирами, Рустам, – сказал он, – позволь и мне сказать о ней. Я буду говорить о ней от имени тех молодых моджахедов, которых я отправляю на джихад, навстречу обещанной Аллахом награде…
Шум в зале резко стих, амиры напряженно слушали.
– Когда я встретил первый джамаат, вернувшийся с джихада, ко мне подошел его молодой военный амир и сказал мне: «Учитель, я не нашел там Аллаха, а запах джанната там не был слышен нигде!» Когда я спросил, что же он там нашел, он ответил мне: «Несправедливость!»
Люди зашумели. В Средней Азии до сих пор этому слову придавали очень большое значение, справедливость была очень важна.
– …когда мы проклинаем мунафиков, из числа примкнувшим к кяфирам, мы говорим, что они продались за деньги. О, Аллах, какие деньги? Какие деньги и что можно купить на эти деньги в горах, скажите мне!
Риторика амира Ильяса была понятна и очень убедительна, хотя если так подумать, как раз в бывшем Кыргызстане есть огромные базары, и потратить там деньги – как раз и не проблема, особенно в китайском приграничье.
– Мы не желаем видеть того, что многие из тех, кого мы называем «мунафики», взяли в руки оружие как раз из-за несправедливости, что была совершена в отношении их людьми, забывшими Аллаха и шариат и его предписания, и то, что моджахед должен страшиться Аллаха и его наказания больше, чем любой другой, а не оправдывать джихадом собственные мерзкие поступки! А мой молодой амир рассказывал мне, его учителю, о том, как издевались над мусульманами там. Как бессудно убивали и расправлялись. Он рассказал мне про семью, которую убили на дороге потому, что они не захотели платить за проезд. И все это происходит по вине алимов, надрывающих свои глотки в мечетях и призывающих к джихаду! Какой джихад? Какой Аллах? Мы воюем с нашими братьями, с мусульманами, и вся эта мерзость происходит по прямой вине алимов!
Явное передергивание, но никто этого не заметил.
– Я задаю себе вопрос: разве алимы не должны нести веру и обращать людей в ислам, разве не для этого они здесь? Какую веру они несут, если по всем базарам только и рассказов про них. Какую веру они несут, если отец опасается отдать сына в медресе, чтобы там с ним не сделали запретного? Алимы говорят нам: «Воздерживайтесь от запретного», а сами они воздерживаются?
Вопрос повис в воздухе.
– Я отвечаю тебе, Рустам, словами из Корана: Мы предопределили сынам Исраила (Израиля) в Писании: «Вы дважды будете бесчинствовать на земле и будете чрезмерно высокомерными». Когда же настала пора первого из двух бесчинств, Мы наслали на вас Наших могущественных рабов, которые прошлись по землям. Так обещание было исполнено. Затем Мы вновь даровали вам победу над ними. Мы поддержали вас богатством и сыновьями и сделали вас более многочисленными. Мы сказали: «Если вы творите добро, то поступаете во благо себе. А если вы вершите зло, то поступаете во вред себе». Когда же наступил срок последнего обещания, мы позволили вашим врагам опечалить ваши лица, войти в Иерусалимскую мечеть подобно тому, как они вошли туда в первый раз, и до основания разрушить все, что попадало им в руки. Быть может, ваш Господь помилует вас. Но если вы вернетесь к бесчинству, то мы также вернемся к наказанию. Мы сделали Геенну местом заточения для неверующих.
В этом тексте Книги сказано о том, что если умма вернется к бесчинству, то Аллах Всевышний так же вернется к наказанию. Когда мы вернули себе Аль-Акс, некоторые из богословов сказали: «Раз в Коране сказано, что наказание последует дважды – это и было второе наказание, и третьего не будет». Но они нуждаются в том, чтобы взять доску и сидеть у ученых, ибо если бы они прочитали чуть дальше, то увидели бы несомненное предупреждение о том, что если умма погрузится в грех, в тот же самый грех, в каком она пребывала столетиями, то мы все будем находиться под гневом Аллаха, и последует и третье, и четвертое, и пятое наказание, столь же страшные, как и два предыдущих, и Аллах не даст победы беззаконным, сражающимся не ради Аллаха, а ради утоления собственных страстей, страха и жадности. Из рассказов тех из молодых моджахедов, которые сражались ради Аллаха, я услышал, что они одни из немногих, кто сражается ради Аллаха и ища шахады. Остальные же сражаются ради земель, стад скота или контроля над электростанциями, чтобы продавать электроэнергию кяфирам и получать за это деньги. И главные среди всей этой мерзости – алимы. Они должны нести благость, а несут мерзость. Нет сомнения, Рустам, что Аллах не только не даст нам победы, но и унизит нас, пока мы будем беззаконными и терпеть над нами беззаконие, говоря, что это ради Аллаха. А если хочешь знать, что такое беззаконие, – выйди на базар и спроси. Аллах не ведает народа распутного!

Зашел один из людей амира Ислама – молодой, коротко стриженный. Он был парижский лаз, говорил по-французски и по-английски. Лазы – это отуречившиеся мингрелы, проживающие в Лазике или Лазистане, области на Черноморском побережье Турции. Точное их происхождение никому не известно – интересно только, что у многих лазов светлые, а не темные глаза, а у некоторых – и волосы светлые. Лазы – крайне жестокий, упорный и свирепый народ. Их боялись и боятся турки и курды, их боятся турецкие общины в Европе, в самой Европе они часто работали наемными убийцами. Ататюрк – отец турков – набрал в личную охрану одних лазов, немало лазов сейчас и в янычарских полках Турана. В отличие от турков лазы легко учат язык, наивны и никогда не предают. Говорили, что именно лазы охраняли Золотое руно.
Звали этого лаза Темель, очень распространенное имя у лазов.
– Пора, – сказал он по-английски.
– О’кей.
Проверяю свое оружие. «Глок» и проверять нечего – у него нет внешних предохранителей, проверить только, есть ли патрон в патроннике и до конца ли вставлен магазин. Рядом с предохранителей снимаются «стечкины», и «ЧЗ».
Идем темным коридором театра. Театр умер – но да здравствует театр.
Или террор.

Слово снова взял амир Ислам.
– Братья, – сказал он, – долгое время мы убеждали сами себя в том, что наше пребывание в составе Халифата, единого государства мусульман, несет нам процветание и благочестие, а также угодно Аллаху. Но мы не получили ни того, ни другого, ни третьего. Посмотрите на улицы – сколько там нищих. Послушайте людей – сколько гнева и неверия в их словах. Мы сами сделали так, что люди больше не верят в Аллаха, в мир, в совершенство таухида на земле. Багдад же ничего не дает нам. Он не прислал войска для того, чтобы разобраться с кяфирами, захватившими электростанции. Он не присылает нам денег, но зато забирает деньги у нас. Он присылает к нам только мерзавцев алимов, которые творят мерзость и восстанавливают народ против нас. Такова политика Багдада – народ слишком нищ, чтобы платить подати, многие даже закят не платят, потому что нечем платить. Но народ достаточно многочислен, голоден и озлоблен, чтобы его можно было бросить на нас, и Багдад этим пользуется. Через алимов он говорит нам, тем, кто работает сам и дает работу людям: «Платите нам, потому что только мы способны уберечь вас от гнева толпы». Скажите, братья мои, – где в этом благочестие? Что из этого угодно Аллаху?
…
– Я долго думал и пришел к выводу, выводу, в котором меня поддержат многие. Для того чтобы жить по шариату, совершенно не обязательно жить в едином Халифате и подчиняться Багдаду. Нигде в Коране не сказано об объединении всех мусульманских земель под властью Багдада и что Аллаху это угодно. За то время, пока мы подчинялись Багдаду, наши дела пришли в упадок от поборов, а народ озлоблен до предела.
Я спрошу каждого из вас: если завтра, если сегодня начнется бунт, что сделают алимы и кому придется отвечать?
…
– Алимы просто сбегут – у них здесь нет ни домов, ни земли, ни рабов, они все – пришлые. А отвечать придется нам – нас просто разорвут.
…
– Теперь скажите мне – почему мы, как умма, как правоверные мусульмане, не можем выбрать себе алима, который будет более угоден Аллаху, чем те мерзавцы, которых присылает Багдад. Неужели среди нас, братья, нет достойных?
Шум, крики – есть, правильно.
– Одного из достойнейших своими делами людей я вижу рядом с собой. Это амир Ильяс Намангани. Он ведет праведный образ жизни, он искусен в военных делах, он никогда не предавался ни грехам, ни излишествам, он учен. И я призываю всех, кто не хочет больше подчиняться Багдаду, подойти сюда и принести байят амиру Ильясу Намангани как нашему новому алиму, духовному лидеру и главе государства!
Шум, крики. Кого-то уже начали бить.
– Порядок! – крикнул амир Мамаджон.
– А те, кто не хочет этого, кто хочет и дальше лизать сапоги багдадским свиньям, худшим из худших, пусть встает и убирается, будь прокляты их родители, породившие таких трусов и беззаконников!
Удар попал точно в цель – после таких слов просто сидеть и ждать, к кому примкнуть, кто одержит верх, было невозможно. Большинство встало и пошло к трибуне, меньшинство – на выход. И как только они разделились – в зале погас свет…

Все это напоминало печально известную и уже подзабытую специальную операцию в театральном центре на Дубровке. Норд-Ост. У нас ситуация в чем-то была схожа – зал, в котором выключили свет, несколько парней с пистолетами и несколько плохих парней, которых надо пристрелить. Плохие парни – это те, которые против независимости и против принесения баята Ильясу Намангани.
Почему они плохие, а другие хорошие? А нипочему! Просто потому, что одни выступают за то, чтобы изменить ситуацию, а другие – за то, чтобы сохранить как есть. Мне нужны изменения…
Противник на моих очках отражался красными квадратиками, свои – синими треугольниками, цели мы пометили еще там, в бывшей гримуборной. Выходя на сцену первым, я шагнул в сторону и сразу открыл огонь, в максимально быстром темпе, смещаясь при этом вправо и давая выйти остальным…
Это дольше писать, чем это происходит на самом деле. Длинный магазин на тридцать два патрона исчерпался быстрее, чем я рассказал вам об этом, я переключился на другой пистолет и начал стрелять из него. Существует несколько стратегий с использованием двух пистолетов, они зависят от вашего умения стрелять с обеих рук. Такие люди как два – двадцать, – редкость, они могут стрелять с двух рук по двум целям так же быстро, как с одной. У меня так не получается. Но я могу стрелять с двух рук – потому я отстрелялся сначала с ведущей, правой, потом перешел на левую. Есть еще одна стратегия – стреляешь со слабой руки в максимально быстром темпе, сближаешься с противником, деморализуешь его, стремишься заставить залечь – потом делаешь один-два точных выстрела с сильной руки – уже точно в цель. Мне это было не нужно – мне нужно было не терять время на перезарядку…
Включился свет.
– Лежать! Лежать!
Включился свет, но не полностью. В зловещей полутьме десятки людей стояли, направив друг на друга оружие. Никто ничего не слышал – у нас были глушители, у всех.
Мы были на трибуне, и у каждого из нас было по два пистолета. Амир Ислам тоже держал пистолет, но поднятым стволом вверх. Амир Мамаджон держал короткий автомат «Скорпион», что было нарушением – с автоматами на шуру нельзя.
– Во имя Аллаха, братья! – амир Ильяс спустился с трибуны и пошел в первый ряд, встал между нами и тремя десятками вооруженных амиров. – Во имя Аллаха! Опустите оружие или стреляйте в меня!
– Кто эти люди, Ильяс? – грубо спросил один из амиров. – Что ты задумал?
– Это мои люди, и, по крайней мере, один из них – мусульманин.
– Что они тут делают?
Вперед, поняв, что стрельба не начнется прямо сейчас, шагнул амир Ислам.
– Перед лицом Аллаха Всевышнего я, Ислам из Папа, свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед является его сторонником. Приношу клятву верности Ильясу Намангани как достойнейшему из моджахедов, и пусть Аллах даст нам одно из двух – победу или шахаду.
– Что это значит? – крикнул еще один из амиров.
– Это значит, что каждый из вас должен принести байят, после чего мы провозгласим создание государства Мавераннахр. С именем Аллаха мы изгоним всех нечестивых и поучающих нас жить и будем сами жить, как велит нам шариат. Все имущество тех, кто откажется присягнуть, будет разделено между теми, кто присягнет и будет верен.
– Ильяс, это правда?
Мы стояли в небольшом зале, и вряд ли он видел спектакль, подобный этому…
– Да… – Ильяс Намангани по-прежнему стоял между нашими пулями. – Все вы знаете о том, какое наказание уготовано бесчестным, идущим по пути зла, распутным. Я убоялся гнева Аллаха и восстал против неправедных. И мой друг, Ислам из Папа, тоже сделал это. А теперь я спрашиваю вас: будете ли вы жить остаток жизни и бояться уготованного вам Аллахом в наказание за бесчестие? Или присоединитесь к нам…
Молчание. Я чувствовал, как капля пота медленно ползет по щеке.
Вперед шагнул амир Осим, нефтяник.
– Перед лицом Аллаха Всевышнего, я, раб Аллаха Осим из Ашхабада. свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед является его сторонником. Приношу клятву верности Ильясу Намангани как достойнейшему из моджахедов, и пусть Аллах даст нам одно из двух – победу или шахаду.
После чего амир Осим вышел из-под нашего прицела и стал в стороне.
Шагнул другой.
– Перед лицом Аллаха Всевышнего, я, раб Аллаха Дилшод из Кума, свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед является его сторонником. Приношу клятву верности Ильясу Намангани как достойнейшему из моджахедов, и пусть Аллах даст нам одно из двух – победу или шахаду.
На улице прогремела длинная пулеметная очередь. Надеюсь, что в воздух…

Примерно через два часа формальности были завершены.
Я вышел на улицу в сопровождении амира Ильяса Намангани, теперь уже – амира государства Мавераннахр. На улице стояли машины, выделялись пикапы, на которых находились люди амира Ильяса и тяжелые внедорожники «Форд» и «Шевроле», дорогие – на них были люди амира Ислама. Кого-то разоружали, с кем-то разговаривали их амиры… власть переменилась. Удивительно, но обошлось почти без крови.
Четким шагом к нам подошел один из командиров джамаатов Ильяса, молодой совсем. Четко отрапортовал:
– С именем Аллаха, разрешите доложить, эфенди…
– Докладывай, Солтамурад.
– Задача по блокированию объекта и недопущению активных действий противника выполнена. Потерь в материальной части нет, в личном составе – один шахид.
– Кто?
– Магомед.
– Пусть Аллах примет его шахаду и введет его в высшее общество.
– Аллаху Акбар.
– Собрать бесхозное оружие. Приготовиться к движению.
– Слушаюсь.
– Аллах доволен нами.
– Аллаху Акбар.
Солтамурад скосился на меня, явно желая спросить, что тут делает этот кяфир, но не спросил. Четко повернулся и пошел к своим людям.
– Как они тебе? – тихо спросил Ильяс по-русски.
– Не знал, что ты не забыл русский язык, Ильяс-эфенди, – на русском ответил я, – это же язык кяфиров.
– Нет языка правоверных и языка кяфиров, Аллах различает правоверных лишь по степени их богобоязненности.
– Ты уверен?
– Да. И все-таки как тебе мои ребята? С ними тебе воевать.
– Неплохо, – кивнул я.
Ильяс довольно улыбнулся.
– Похожи на нас в учебке.
– Да, так.
– Только ответь мне на один вопрос…
…
– Зачем все это?
???
– Ты пролил кровь тех, кто делил с тобой все тяготы и лишения службы, кто считал тебя своим братом и прикрыл бы от пули. Ты расстрелял их в спину. Вы пошли на нас войной, и в этой войне полегли многие. Миллионы, б…, полегли.
…
– Ты так представлял себе совершенство таухида?
Ильяс, ничего не отвечая, повернулся и пошел прочь.
И это было лучшим для меня ответом…

Андижан. 08 апреля 2038 года

Пятница…
Сегодня была пятница, и алим Андижанского вилайята Абдулла Аслахи проснулся еще потемну…
Он никогда не вставал раньше солнца, с тем чтобы совершить намаз аль-Фаджр, который Пророк Мухаммед называл самым полезным для правоверного, и никогда не совершал пятый, ночной намаз Иша, который Пророк тоже называл очень полезным для правоверного. Впрочем, не соблюдал он и многих других, обязательных для правоверного ибадатов, и указать ему на это было некому, потому что он сам был послан Высшим советом алимов (улемов) для духовного окормления правоверных вилайята Андижан. И окормлял их как мог…
Сегодня ночью, например, он окормлял подростка, которого родители отдали ему в обучение. Исламское обучение было одним из способов выбиться наверх, не страдать от голода, жить в большом доме и в будущем, возможно, даже уехать отсюда…
Алим Аслахи посмотрел на часы – часы тут были роскошью, а у него были настоящие, мусульманские часы с лунным календарем и будильником на время намаза. Сегодня пятница, о, Аллах. Надо будет совершать праздничный, джума-намаз, потом еще читать азкары и ду’а, тем более что за ду’а ему уже заплатили. Потом еще читать хутбу – пятничную проповедь. А голова после вчерашнего совершенно не соображает…
Абдулла Аслахи был из Великобритании и потому с самого начала сочетал ислам и свободу нравов. В университете Аль-Азхар групп из «демократических, развитых стран» было довольно много, и их подход к исламу весьма сильно отличался от подхода к исламу йеменских, иракских или сирийских крестьян, которые взялись за автомат от нужды или притеснений и которые и в джамаатах сохраняли патриархально-суровые крестьянские нравы. Группы же молодых мусульман из Англии и Франции сочетали джихад, как вооруженную борьбу с довольно вольными нравами: они слушали западную музыку, смотрели запрещенные фильмы, в том числе и порнографические, курили одурманивающее и занимались сексом как с женщинами, так и друг с другом. Они считали, что джихад полностью перекрывает все их возможные грехи и если уж суждено стать шахидом до тридцати – то от жизни следует брать все, что только можно.
Потом Абдулла Аслахи вернулся в родной Ливерпуль и вербовал людей у мечети. Хотите повидать мир, хотите побывать в таких странах, как Пакистан или Йемен, хотите своими глазами увидеть, что там происходит? Меня зовут брат Абдулла, и я помогу вам совершить хиджру бесплатно. Найдите меня у западного входа в мечеть после намаза…
Потом после волны терактов по всей Европе и в Великобритании спецслужбы начали разыскивать Абдуллу Аслахи, и ему самому пришлось выехать на Ближний Восток. Это было как раз незадолго до Великой войны…
Как оказалось, вовсе необязательно становиться шахидом до тридцати – он уцелел во время войны, попал в Багдад, своей ученостью произвел впечатление на алимов – и вот получил должность алима вилайята Андижан. На ней он был, хвала Аллаху, уже два с лишним года, он удивлялся дикости и нужде своих подданных – но справлял как мог должность алима. И не забывал, естественно, самого себя…
В отличие от некоторых других алимов он сразу установил и до сего времени поддерживал хорошие отношения с амирами своего вилайята, с землевладельцами и рабовладельцами. Он закрывал глаза на то, что амиры почти не платят закят, а те осыпали его дорогими подарками, купили ему китайский джип, похожий на «Хаммер», дом и оплачивали охрану. У алима Абдуллы Аслахи было восемь человек охраны, и даже когда он шел на базар – он брал что ему нужно и ни за что не платил. И он был весьма доволен жизнью, которая у него была.
Алим Абдулла Аслахи прошел в ванную, выпил лекарство от головной боли, поморщился и достал зубную щетку и пасту. Надо сказать, что здесь, в Андижане, он выстроил себе дом, в котором все было как в старой доброй Англии, и туалет у него был европейский, с унитазом, смывом, раковиной, а не как здесь принято, дырка и кувшин с длинным, изогнутым носиком для омовения рук…
Чистя зубы, алим размышлял, на какую тему произнести хутбу. Прошлый раз была про обязательность джихада, сегодня надо, наверное, про нравственность, про дозволенное и запрещенное в шариате речугу толкнуть.
Живот заболел и громко забурчал, затошнило, к горлу подкатила едкая и омерзительная рвота. Амир поморщился и открыл крышку унитаза…

Через полчаса он появился на улице, кивнул охранникам – поехали. Китайский «Хаммер» (вообще-то «Донгфенг», но его звали «Хаммер», потому что помнили «Хаммеры» по Афганистану) тронулся с места…
Улицы были привычно многолюдны. Народ стекался к намазу…
Неладное начало происходить, когда «Хаммер» с вооруженными охранниками подкатил к мечети. На ней было привычно много людей, но некоторые из них были с огнестрельным оружием, а некоторые из них – с палками и прочим холодным оружием. При том, что в мечеть с оружием входить нельзя, и совершать намаз нельзя – надо отложить оружие в сторону. И, как только алим вышел из машины, наступила нехорошая тишина, а когда он попытался пройти к мечети, несколько человек, которых он раньше никогда здесь не видел, загородили ему дорогу.
Охранник попытался проложить дорогу ударами приклада, но толпа густела вокруг, шумя, как встревоженный улей.
– В чем дело? – спросил алим и поморщился от духоты и снова подкатившей к горлу тошноты. – Идите на намаз.
В этот момент включился поставленный на определенное время магнитофон, и над площадью перед мечетью поплыл густой, как мед, азан – призыв к намазу…
Только никто не совершил омовение, не расстелил саджаду – коврик для намаза…
Люди стояли и смотрели на него.
– Скажи-ка нам, алим! – сказал один из мужчин. – Сколько закята заплатил в прошлом году Анвар, который владеет землями на север от города. И как ты считал этот закят?
– Я не помню. – искренне сказал алим. – И разве сейчас время, чтобы считать закят.
– А я тебе скажу. Он заплатил полторы тысячи динаров. И еще шесть тысяч динаров он отдал тебе…
Толпа подступала.
– И куда ты их потратил?
– Ты лжешь! – крикнул алим. – Люди, этот человек лжет! Кто он?!
– Может, на харам, которым несет от тебя?!
Водитель «Хаммера», понимая, что дело дрянь, открыл люк и показался из машины по плечи, держа в руках пулемет – китайскую копию «Миними». Но выстрелить не успел – почти бесшумная пуля, прилетевшая неизвестно откуда, поразила его в голову, и он упал обратно в «Хаммер».
– Люди! – крикнул алим. – Слушайте меня!
– Смерть всем тиранам! – выкрикнул неизвестный.
Один из охранников, попытался выстрелить из пистолета, оставив бесполезный в такой тесноте автомат, но неизвестный с поразительной ловкостью подбил его, и охранник упал. И тут толпа набросилась на алима и его охранников…

Алиму Абдулле Аслахи не суждено было стать шахидом на пути Аллаха – Аллах Всевышний наградил его мучительной смертью. Его зверски избили и несколько раз изнасиловали, а потом его и его охранников переехали тем самым китайским «Хаммером» – и оставили на площади. Потом разъяренная толпа бросилась к дому алима – грабить…

В тот же самый день в Садыкала информация о произошедшем в Фергане и происходящем по всему региону – уже была известна Салему Мамад-Беку, теневому хозяину города…
А Салем Мамад-Бек был таким человеком, которого не обойти, не объехать, и потому, прежде чем рассказывать дальше, стоит сказать несколько слов и о нем.
Дед Салема Мамад-Бека был секретарем ЦК КПСС – тогда Ходжент еще назывался Ленинабад и в республике говорили: «Ленинабад правит, Куляб охраняет, Памир танцует, а Каратегин торгует». Выходцы из Ленинабада правили союзной республикой как средневековым ханством, но так как они отстегивали в Москву – на это закрывали глаза.
Отец Салема Мамад-Бека был одновременно предпринимателем, акимом области и доверенным лицом Президента. Он совершил хадж в Мекку, но не верил ни в кого и ни во что, и в Москве у него была еще одна семья.
Сам Салем Мамад-Бек был одновременно купцом, исламским экстремистом, рабовладельцем и землевладельцем. Денег у него было столько, что в любом серьезном деле мимо него все равно никак было не пройти.
У него был исламский банк, то есть банк, финансирующий на шариатских условиях, путем вхождения в долю или обратного выкупа, а не под процент – он назывался Мамад исламик банк и находился в лучшем здании города – бывшей Национальной библиотеке. Но самого Салема Мамад-Бека там почти никогда не бывало.
Салем Мамад-Бек большую часть своего дня проводил в пристрое к чайхане Рохат, лучшей чайхане в Садыкала. Там к нему приходили с отчетом, там он взимал долги и давал в долг, там же он решал судьбы многих людей. Там он питался – ему время от времени приносили порцию лагмана из общего котла, заваривали зеленый чай с медом и молоком. Несмотря на статус одного из богатейших людей Центральной Азии, он проводил время именно здесь, в пристрое, с гудящим кондиционером, обшарпанным столом и грязным окном, через которое едва сочится солнечный свет. Ему здесь было комфортно, и он не видел причин ничего менять.
Сейчас он, держа на столе модерновый «Йотафон», говорил с человеком, который находился за тысячу километров от него.
– …все так, эфенди…
Мамад-Бек задумался.
– Значит, Ильяс – духовный лидер, а кто тогда военный амир?
– Я не знаю, эфенди. Ходят только слухи.
– Говори.
– Говорят, кто-то из русистов, из спецназа.
– Из русистов? Это точно?
– Этот слухи, эфенди. Но так говорят люди амира Ильяса. Они уже убили тут многих. А остальные перешли на их сторону.
– Узнай, кто этот русский, – сказал Мамад-Бек.
– Слушаюсь, эфенди.
Мамад-Бек коснулся экрана и отключил аппарат.
Вот, значит, как. Русский…
Русский – это плохо…
Салем Мамад-Бек понимал свой народ, и понимал его хорошо, – иначе бы он не был одним из богатейших людей региона, а был бы, скорее всего, хладным трупом к настоящему времени. И как мало кто здесь и в Багдаде понимал, насколько опасно происходящее.
Вопрос ведь не в том, что они поставили русского, да еще и спецназовца, военным амиром. В конце концов, в ИГ тоже было немало военных командиров, получивших военное образование в Москве, в британском Сандхерсте, а кто-то даже и в США – были и такие, среди бывших афганских офицеров. Вопрос в том, что это – именно русский.
Русские здесь были около двухсот лет, и их присутствие наложило отпечаток на весь регион и на людей, проживающих в нем. Несмотря на то что русские давно ушли отсюда, в памяти людей сохранялось и то, как они жили во времена русских, и то, какими были сами русские. В людях до сих пор сохранялись остатки наивной веры в людей, сильных и смелых, но главное – справедливых. Справедливость – вот что самое опасное, что помнили о русских.
Были русские – была справедливость. Русских не стало – не стало и справедливости, всю ее забрали себе новые баи.
И когда пришел ислам, справедливость не вернулась.
Кто этот русский? Он может принять ислам, но останется русским. А если амиру Исламу удастся совместить наивную веру в русских и какой-то вариант ислама, может статься очень плохо…
В Багдаде это, может, и не поймут. А он, Салем Мамад-Бек, понимает.
С амиром Исламом он не раз встречался и хорошо его знал – как и всякие богатые люди, они не могли не знать друг друга и не могли пересекаться по делам. Ислам был чужаком, и в отличие от него самого он был военным амиром и заседал в Шуре Амиров – в отличие от него самого, он был просто купцом. И в то же время амир Ислам был купцом, купцом хитрым и жестоким, торгующим наркотиками, оружием, рабами и плодами их труда. Место в Шуре давало ему возможности регулярно встречаться с другими амирами и окучивать их. Он доложил в Багдад, что это чревато переворотом. Но его либо не услышали, либо не хотели слышать.
Салем Мамад-Бек всегда был на стороне власти. Его дед был на стороне советской власти, отец – на стороне президентской, и он сам не видел причин, почему бы ему не быть на стороне ваххабитской власти сейчас. Он сотрудничал, доносил и стучал, извлекал из этого свою выгоду и не видел причины, почему он должен поступать иначе.
Сейчас он оперся локтями на стол, пытаясь думать. Просчитать, что будет дальше.
Ильяс – духовный лидер, Ислам – скорее всего, лидер финансовый и еще какой-то русский. Опасно. Они могут договориться и пропустить русскую армию а сами отменят шариат. Точнее, не отменят его, но введут такой, который был раньше.
Шариат, совмещенный с куфарской властью, – и никто не видел в этом ничего такого…
Что может сделать он? Надо сообщить в Багдад. Возможно, удастся заработать на снабжении армии. Возможно, удастся даже отжать часть дел у Ислама.
Салем Мамад-Бек постучал по столу. Явился охранник… он был весь лысый, так как происходил из Раштской долины, а там в свое время выпало немало радиоактивных дождей. Лысая, полностью безволосая голова пугала заросших бородами правоверных.
– Подай машину. Мы уезжаем…
– Слушаюсь, эфенди…
Надо поехать к алиму. У него есть канал связи с Багдадом, надо воспользоваться им. И поговорить о том, как укрепить безопасность здесь. А то как бы и тут не случилось то же самое.
Аллаху Акбар.
Зашел охранник.
– Машина подана, эфенди…
В сопровождении троих охранников Салем Мамад-Бек вышел на улицу. Горячее, по-жаркому летнее солнце щедро окатило их лучами, он сделал шаг, затем второй.
И умер.
Потому что пуля калибра двенадцать и семь пробила бронежилет, потом того охранника, который шел впереди, и опять бронежилет, и потом самого Салема Мамад-Бека, а потом у нее хватило сил и на то, чтобы вырыть небольшую дыру в земле…
Аллаху Акбар.

Невысокий, одетый как местные молодой человек с короткой бородкой, колючим взглядом и неожиданными серебряными нитями в черных, как смоль, волосах вышел из грязного, вонючего проулка, огляделся – и зашагал вправо, не обгоняя никого из прохожих. За спиной его вдалеке глухо прогремела пулеметная очередь.
Идиоты…
Зачем-то посмотрев на небо, он достал из кармана небольшой прямоугольник и набрал номер на кнопках, которые проявились на нем как по волшебству. Восемь из десяти прохожих не поняли, что он делает, – нормальной сотовой связи тут не было много лет, и люди не видели самого примитивного мобильного телефона – не то что смартфона последнего поколения.
Сигнал от смартфона попал на дрейфующий на высоте семьдесят километров над поверхностью Земли громадный стратосферный дирижабль и ушел адресату.
– Точка девять – плюс, – доложил он о выполнении задания.
– Аллаху Акбар, – донес эфир.
– Мухаммад Расуль Аллах.
– Точка двадцать один. Информация на планшете.
– С именем Аллаха.
– Смерть всем тиранам.
– Смерть всем тиранам!
Молодой человек с седыми нитями в черных, как смоль, волосах и с мешком сел в фургон «Мишка», побитый, но еще крепкий. Положил в ноги мешок со снайперской винтовкой, одной из тех, которые в большом количестве сбросил сюда с самолетов неизвестный, желающий помочь делу джихада. Однозарядный грузинский «Барретт» калибра 12,7 с глушителем. Он отлично разбирался для переноски.
– С именем Аллаха, – сказал он.
– Хвала Аллаху, – сказал второй брат, сидевший на заднем сиденье с коротким ПКМ, готовый ко всему.
Мимо на большой скорости пронеслось несколько дорогих машин. Охранники расчищали путь, стреляя в воздух. И не только в воздух.
Смартфон мелодично звякнул, на экране – он не походил на экран, просто пластиковая поверхность – как по волшебству появились слова…
– Двадцать первый, – прочитал вслух брат, – Бехруз Саяди, купец, не платит положенный закят, дает в рост, продает мусульман в рабство. Тиран и вероотступник, похититель людей, гонит харам и продает его через своих людей на базаре. Живет в Исфаре, в здании бывшего курорта, в окружении своих людей, которые такие же вероотступники и тираны, потому разрешены. Пусть Аллах покарает его вашими руками.
Брат-снайпер, внимательно прочитал написанное и передал его водителю. Тот прочитал и передал сидящему сзади брату. Тот прочитал и воскликнул:
– Смерть всем тиранам!
Грузовик тронулся…

Фаргона (Фергана). 11 апреля 2038 года

Несколько десятилетий назад исламского террора не было. Нет, были, конечно, отдельные акции, более или менее успешные, иногда очень громкие – например, фанатики застрелили иорданского Короля или захватили Запретную мечеть в 1979 году, и их из подземелий пришлось выкуривать газом. Но террора как системы, террора как долговременного фактора дестабилизации целых регионов – такого не было и в помине.
Потом американцы поняли, что они проигрывают «холодную войну». Проигрывают ее Советскому Союзу, после Вьетнама – там американская армия потерпела тяжелейшее поражение. Они начали искать возможность «подарить» Советскому Союзу свой «Вьетнам» – и нашли такую возможность. В Афганистане. Там они переступили черту: если раньше сражались два проекта модернизации, социалистический и капиталистический, то в Афганистане американцы сознательно поддержали бандитов и дикарей. Такого до этого никогда не было. СССР поддерживал национально-освободительные движения по всему миру, он поддержал революцию на Кубе, но СССР и в голову бы не пришло поддержать не прогрессивное социалистическое движение, ратующее за перемены и развитие, а дикарских богословов, готовых резать головы под завывание муллы. И никогда до этого белый человек не приходил в третий мир с проектом не модернизации, а деградации, никогда раньше он не вооружал реакционеров современным оружием. Американцы сделали это, и это стало началом конца того мира, который мы помним до сих пор, как, наверное, дикари помнили благословенные времена Римской империи. Там хоть и была чужая и жестокая для неримлян власть, готовая казнить и подавлять восстания, но не было непрекращающейся кровавой междоусобицы, были хоть какие-то законы и строились дороги. Дороге все равно, кто по ней идет, римский легионер или дикарь со своей повозкой. После того как Рим пал, дороги перестали строить на несколько сотен лет…
Потом появился долговязый бородатый шейх с глазами библейского пророка и создал Аль-Каиду. Несмотря на грозную славу, организация эта была слаба. Она была очень ограниченной, это не была организация масс, и напрямую к массам она не обращалась. Это была организация своего рода исламской военной элиты – те, кто был готов, отрекались и уходили в террор. Почти один в один она напоминала эсеров – и хотя эсеры внесли немалый вклад в развал империи и смогли убить дядю царя, революцию совершили не они.
А потом появилось Исламское государство. Это была организация масс, зародившаяся как объединение различных группировок, воюющих в Сирии против тогдашнего ее диктатора Башара Асада. Это была организация, изначально включавшая сюда людей со всего света, говорящих на разных языках – в Аль-Каиде посторонних почти не было, а арабский был обязательным. Это организация, которая была нацелена не просто на террор как способ что-то доказать Западу, заставить его отказаться от вмешательства в ближневосточные дела – а на создание ваххабитского государства, Халифата и на удержание государственности крайне жестокими, свойственными больше Средневековью методами. В отличие от Аль-Каиды и всех предшествующих организаций, мутировавших скорее в сторону большей строгости и жестокости, ИГ мутировала в сторону большей открытости дверей: в ней было место всем. Бывшим военным и полицейским диктаторских режимов. Бывшим нефтяным торговцам. Бывшим генералам. Главное было – признать, что нет Бога, кроме Аллаха, и что нет разницы, скольких придется убить, чтобы остальные это признали. Открытость дверей, готовность принять всех под черные знамена сатанинской армии сделали ИГ крупнейшей террористической организацией мира, а потом и крупнейшим государством мира. Они получили что хотели. И войну вели уже не взявшие автомат потомки крестьян и потомки шейхов, а солдаты и офицеры армий уже несуществующих государств. Желание и готовность убивать во имя Аллаха было определяющим…
Наше новоиспеченное государство строилось по тем же самым правилам и канонам, что и ИГ, Исламское государство. Просто потому, что никакого иного здесь бы не приняли.
Амир Ильяс Намангани выпустил серию баянов, в которых разъяснял жителям Мавераннахра, что все трудности, ими испытываемые, вызваны тем, что присланные Багдадом духовные лидеры живут не по шариату, тратят деньги из закята на собственные нужды, ущемляют интересы верующих, погрязли в разврате. Убедиться в неправедности жизни многих алимов было достаточно просто – стоило только взглянуть на их жилища… впрочем, по сравнению с жилищами большинства жителей Халифата даже скромный домик выглядел местом роскоши. Амир Ислам предоставил часть своей коллекции компромата, которую заботливо собирал, и все это пошло в народ. Оповещать о наличии счетов в банках, куда перемещаются деньги от закята, было бессмысленно, потому что народ этого просто бы не понял, многие вообще не понимали, что такое банковский счет. Поэтому в баянах говорилось о наличии домов, автомобилей, о хорошей жизни родственников – и о разврате. Разврат – это то, что было понятно многим, то житейское, земное, что еще оставалось здесь и было доступно почти всем. Поэтому баяны сообщали о сожительстве алимов с собственными дочерьми, сыновьями, о гаремах из мальчиков, о сожительстве с собственной матерью и даже о скотоложстве. Благо мало кто знал здесь, что такое фотошоп – а на фотошопе можно было сделать все, что угодно.
В конце каждого баяна отступникам выносился такфир – обвинение в неверии. После чего заведенное население бросалось громить, жечь и убивать.
Конечно же, находились и те, кто был во главе толпы, обычно группа хорошо организованных молодых людей с автоматическим оружием.
Хозяйство алимов отдавали «на поток» – то есть на разграбление. Тем самым мы как привлекали на свою сторону местных, так и привязывали их к себе. Все понимали, что в случае прихода боевиков Халифата на прощение рассчитывать не приходится. И потому люди вставали на нашу сторону и приносили байят амиру Ильясу Намангани. После чего создавалось местное ополчение, ему выдавалось оружие и немного патронов. Надо будет – придут и попросят еще. А оно будет надо. Обязательно…
В свою очередь я принимал дела у амира Ильяса, вступал в командование его ополчением, проводил смотр незадействованных частей, говорил с амирами джамаатов, записывал потребности. Удивительно, но чаще всего они просили кяфирские книги по военному делу и выражали горячее желание учиться. Я – кяфир и спецназовец – был для них непререкаемым авторитетом, особенно когда амир Ильяс сообщил на совете полевых командиров, что он когда-то служил в моем отряде…
Мы повесили над регионом два стратосферных дирижабля вдобавок к тому, что уже над ним висел, и добились восьмидесятипроцентного сотового покрытия. По этому каналу передавалась информация и принимались отчеты. Все ударные группы, состоящие из воспитанников амира Ильяса, имели смартфоны, на которые принимали информацию о целях и сообщали о ликвидации тех или иных персон. Таким образом мы добились опережения противника, ведь большинство из тех, кого мы убирали, даже не знали о том, что теперь живут в новом государстве. По особо важным целям работали уже десятки групп, и мы отправляли все новые и новые.
Списком целей я особо не интересовался. Любого более-менее поднявшегося человека здесь можно было со спокойной совестью пускать в расход. Было за что.
Амир Ислам издавал омры, работал с местным бизнесом, с подпольными банкирами, дающими в рост, с деятелями Хавалы, с крупными купцами, уговаривая их не снимать товар с базаров и иногда банально подкупая.
Все были на месте. Все были при деле.
Я сам работал в неприметном здании в центре Ферганы, которое раньше принадлежало местному КНБ, по восемнадцать, а то и двадцать часов в сутки. Вместе со мной работали несколько десятков человек, которые не выходили из здания – береженого Бог… Аллах бережет. Мы рассчитывали вот на что: Халифат был одним из крупнейших государств мира по численности населения и крупнейшим по территории, если считать и зараженные. И мы по сравнению с ним – песчинка, ничтожная, исчезающая величина. Но Халифат был технически отсталым, во многих местах не было сотового покрытия и Интернета, не было даже телефонной связи. Говорят, что древнего динозавра диплодока можно было есть с хвоста восемь минут – именно за столько времени до мозга доходил сигнал боли. На это мы и рассчитывали – опередить Халифат и его структуры, и пока до них дойдет сигнал, что что-то неладно, пока они обработают его, поймут, что делать и начнут действовать, мы уже создадим необратимость.
Рассчитывали мы и на то, что в Халифате может начаться конфликт между армией и духовной властью. Ведь у Халифата была власть в лице полевых командиров и их отрядов, и духовная, в лице алимов и их шуры. Военная сила одних уравнивалась тем, что в случае конфликта алимы могли объявить одного или нескольких амиров отступниками – а остальные бросились бы на них, потому что амиры конкурировали за жизненное пространство, за источники дохода и ненавидели друг друга. Но эта система при нападении извне имела большой недостаток. Кто пойдет? Именно поэтому мы орудовали на территории бывшего Кыргызстана, но так и не встретили достойного отпора. Ведь если ты станешь шахидом, все, что есть у тебя, раздербанят соседи. А если и не станешь – все равно раздербанят, пока ты будешь в отлучке. И когда твой ослабленный джамаат вернется домой, тебе придется воевать за твое прежнее положение, притом что все давно поделено. Так что пока Шура Улемов в Багдаде осознает масштаб опасности, пока они проведут переговоры с амирами, пока убедят, пока амиры переговорят меж собой, пока убедятся, что ни один из них не отправляет на фронт меньше, чем остальные, пока решат, кто будет финансировать эту войну, кина не будет. Кстати, про финансирование – тема отдельная и очень интересная. На голый клич о джихаде покупаются только лохи. Серьезные силы против нас пойдут, только если Шура (Совет) Улемов примет решение выделить на их оплату деньги из закята – то есть из своего кармана. Причем чем дольше продлится эта война, тем больше придется отстегивать из закята, а полевые командиры тоже не будут форсировать этот процесс, они вовсе не против получать долю от закята как можно дольше. Улемы могут привлечь тем, что в соответствии с шариатом если моджахеды собрались на джихад и казна их пуста – амир имеет право объявить чрезвычайный сбор и собрать сколько нужно – то есть это узаконенное ограбление. Но тут есть тонкость. Все купцы под рукой – они уже чьи-то, они отстегивают за крышу, и крыша за базар отвечает. А если сказать, что придете в Мавераннахр, и там все купцы ваши, – тоже проблема. Во-первых, надо еще дойти. Во-вторых, разобраться с нами. В-третьих, как только это станет известно – а известно станет, – все купцы моментально проникнутся к нам самым дружеским участием как к защитникам от разбойного налета…
Короче, облом.
В этот день я был у амира Ислама. И говорили мы, как ни странно, о падении СССР. Амир Ислам подробно расспрашивал меня, что послужило причиной падения СССР, как получилось, что люди разуверились в коммунизме. Даже записывал.
В отличие от амира Ислама и амира Ильяса я не был публичной фигурой, у меня было всего две бронированные машины в конвое и несколько человек охраны. Я и не стремился это менять – анонимность тут защищает больше, чем десятки отморозков. И когда я вышел из здания, в котором сегодня был амир Ислам, а завтра его уже не будет (опасаясь ассассинов он постоянно перемещался с места на место), ко мне кинулся нищий, какой-то сгорбленный и черный, вонючий. Охранник попытался оттолкнуть его, но нищий с поразительной ловкостью уклонился и подкатился прямо ко мне. Разъяренный охранник выхватил глушак.
– О, эфенди! – воскликнул нищий. – Пожалей несчастного, который не ел три дня…
Я не сразу узнал Роу… опознал его скорее по голосу. У него была довольно длинная, с проседью борода, темная обветренная кожа и косматые волосы, торчащие из-под шапочки, – паколя. Вся одежда на нем была афганская, и даже обувь – не армейские ботинки, а что-то типа сапог без жесткой подошвы, позволяющих ходить в них по горам. Это, кстати, была богатая обувь – афганцы, у которых не было на нее денег, носили сандалии – дешевые китайские или даже самодельные, вырезанные из старой автомобильной покрышки.
– Оставь его, – сказал я охраннику, – что сделал этот бедняга, кроме того, что попросил еды? Разве ты не знаешь, что сказано: «Поистине, дающие милостыню мужчины и дающие милостыню женщины одалживают Всевышнему, вернется это им приумноженным вдвойне. И им щедрая награда…»
Охранник опустил руку и поклонился.
Я опустился на корточки.
– Откуда ты?
– Издалека, эфенди.
Роу заговорил очень тихо, в шуме улицы его было слышно только мне.
– Я буду ждать тебя. На рынке, завтра в полдень. Справа на выходе. А сейчас дай мне что-нибудь.
Я достал купюру.
– Да будет милостив к тебе Аллах, добрый человек, – громко забормотал Роу, принимая купюру, – да помилует он тебя и твоих родственников в день Суда…
Получается, что британская разведка таки нашла меня и нашла способ ко мне подобраться. Это плохо…
Я встал, и охранник открыл дверь бронированного джипа.
– Оставьте его, – сказал я, показывая на нищего, – пусть он попросит Аллаха за нас всех…
Ни остаток дня, ни ночь, ни начало следующего дня я об этом не думал. Потому что хватало у меня дум и без этого. И дел тоже хватало.
На следующий день я сказал, что хочу съездить на базар. Естественно, это мое желание, как и любое другое, было немедленно исполнено.
Базар здесь был большой, крытый – остатки былой роскоши. Часть мест пустовала, но торговля все-таки велась, активно торговали китайским ширпотребом и рисом. Китайцы тоже согласились поддержать нас и выполняли обещание, давая товар со скидками. Жадность у многих купцов перевешивала осторожность.
Я шел по рядам, охрана шла за мной и вокруг. То, на что я указывал пальцем, проверялось дозиметром и перекочевывало в мешок, один из сопровождающих рассчитывался с продавцом, не торгуясь. Я был как полевой командир – бородатый, в очках, в дорогой униформе и с коротким автоматом на груди. И все это как будто происходило на базаре в Грозном в девяносто пятом.
Долгий путь мы с тех пор прошли… 
Грозного больше не было, и Чечни не было – был Аух. Если выберусь живым из этой терки – обязательно там побываю.
Впереди мелькнула пестрая, черно-белая арафатка…

На улице, когда грузили мешок со снедью, я сказал охранникам:
– Сейчас подойдет нищий. Я прогуляюсь.
Старший смены кивнул. Обстановка была напряженной, снова появились смертники-шахиды. О таком следовало предупреждать, иначе могли пристрелить.
Я направился вниз по улице, машины со скоростью черепахи тронулись вниз на одних электрогенераторах, бесшумно.
Роу появился снова из проулка. В арафатке.
– Ас саламу алейкум, добрый господин, – сказал он и, понизив голос, продолжил: – Тебе стоит держаться подальше от Ильяса Намангани и того, что он делает.
– Это угроза? – осведомился я.
– Дружеское предупреждение. Тебе привет от сэра Тимоти.
– Да, кстати…
Я достал бумажник, отсчитал еще денег.
– Передай это ему, как увидишь.
– Что это?
– Возврат долга. По курсу тут примерно правильно. Конечно, это не конвертируемая валюта, но думаю, он не будет против.
Роу спрятал деньги в карман.
– Передам. Но я серьезно.
– Я тоже. Не лезьте туда. Это тоже дружеское предупреждение.
– Ты знаешь, как принимаются решения.
– Да, знаю. Передай сэру Тимоти, что ситуация серьезно изменилась. Кардинально изменилась…
Я вовремя прикусил язык. Этого лучше не знать никому, до времени.
– Как изменилась?
– В лучшую сторону. Деталей пока сказать не могу, но полагаю, я смогу контролировать ситуацию в Мавераннахре.
– Ты сам себя слышишь? Это котел на огне и с плотно придавленной крышкой. Здесь нельзя ничего контролировать.
– С Острова, может, и нет. А на месте – вполне возможно.
– Чушь собачья.
– Герт, – взглянул я на часы, там был вечный календарь, – передай сэру Тимоти, ситуация меняется. Что бы вы ни задумали – в новых обстоятельствах это может быть глупостью, а может и преступлением. Мне нужно два месяца. Если не доверяете им – попробуйте поверить мне. Два месяца. И все.
…
– У вас что, открыто оперативное окно?
Роу медленно покачал головой.
– Насколько мне известно, нет, такого окна нет.
– В таком случае я прошу отказаться от любого вмешательства на два месяца. Под мою ответственность. Потом соберетесь, оцените риски и поймете, стоило оно того или нет.
Роу молчал. Мы медленно шли по улице, я и британский спецназовец в одеянии небогатого афганца. За нами – словно преследующие нас грехи и ошибки жизни – со скоростью пешехода катились черные машины.
– Есть одно дерьмо… – сказал Роу, – я хочу, чтобы ты это помнил. Мой отец тоже был военным, воевал в Афганистане. Погиб. Сослуживцы рассказывали, что он и еще несколько британских специалистов обучали афганских коммандос. Потом, уже в конце курса обучения, когда учились стрелять боевыми патронами, один урод развернул пулемет и открыл огонь по штабной палатке. Мой отец был там…
…
– Эти уроды… внешне они такие же, как мы… у них две руки, две ноги, голова, член, они умеют выражать свои мысли, пусть и на малопонятном языке. Но на самом деле они не такие, как мы. В их голове что-то не так, у них всех. Их действия невозможно ни предугадать, ни контролировать. И никогда не знаешь, когда им взбредет в голову тебя убить.
…
– Потому, если ты думаешь, что ты можешь контролировать их или манипулировать ими, ты ошибаешься. Многие люди умерли потому, что думали так же, как ты сейчас. Это так… полезное напоминание.
– Любезность за любезность, Роу. Я не знаю, где ты и твои люди свили гнездо в этом городе, и не хочу знать. Но ты отвечаешь за себя и за них. Не делай глупостей. И не лезь на рожон, понял? Мы присутствуем тут три сотни лет. И, наверное, знаем, что делаем.
– Иншалла… – ответил Роу, – и да… знаешь. Одна особа… та самая, с которой мы не успели повидаться… она тут, рядом. Живет в Папском вилайете, в одном из больших домов. Я думал, тебе это будет интересно.
– Мне это не интересно, Роу.
– Вот как? Ну, помогай тебе Аллах.
Роу ехидно усмехнулся и шагнул в проулок…

На самом деле мне это было очень интересно. Но что с этим делать, я не знал.
Пока не знал.

Папский вилайет. 11 апреля 2038 года

Вертолет – это был «S70», польский «Блекхок», вертолет, который купит себе не каждый и который продадут не каждому, – садился на знакомую ему площадку в огромном, похожем одновременно и на ранчо колумбийского наркобарона, и на советский санаторий поместья в Папском вилайете.
Был всего лишь апрель – но уже зацвели ранние маки, и с вертолета были видны островки полей – то ли алые платки, брошенные на землю, то ли пятна крови. Сидевший в вертолете пассажир – он был единственным – провел ладонями по лицу, совершив сухое омовение. Дор-ганнеры перевели пулеметы – грозные «Миниганы» – в холодное положение.
Бетонированная площадка сверкала новой побелкой и огромной буквой Н, выписанной фосфоресцирующей краской, на ней хозяина ждала охрана, похожая в своих современных, выкрашенных в белый цвет защитных доспехах на бойцов армии Империи из «Звездных войн». Но среди встречающих не было ни одной его наложницы, ни одного из его сыновей. Даже Искандер, его любимец, которому он доверил все финансовые операции, не пришел.
И амир Ислам знал, почему это так.
Он вышел из вертолета, ветер от останавливающих свой бег лопастей трепал волосы. По заведенному порядку к нему сначала подошел старший смены охраны, отрапортовал, что все идет нормально и за время его отсутствия никаких ЧП не произошло. Следующим был Гульбеддин, он отвечал за рабов и за состояние тех маковых полей, которые росли в Папском вилайете на тех землях, которые относились к придомовому участку.
Гульбеддин сообщил, что пришлось казнить двух рабов, потом начал что-то путано рассказывать об опять появившемся маковом жуке, о том, что растения дважды опрыскали хлорофосом, и о том, что у соседа, амира Хусейна, погибла как минимум треть урожая, и, наверное, это от него пришли жуки, потому что он пожадничал денег на осеннюю обработку почвы. Но амир Ислам только раздраженно махнул рукой и ускорил шаг, не желая это слушать.
Остановившись на пороге своего дома, амир Ислам огляделся. Все было на месте – и все было чужим. Ему вдруг пришел в голову вопрос: зачем он сюда вернулся?

Волчий вой да лай собак, 
Крепко до боли сжатый кулак, 
Птицей стучится в жилах кровь, 
Вера да надежда, любовь. 
«За» голосуют тысячи рук, 
И высок наш флаг. 
Синее небо да солнца круг, 
Все на месте, да что-то не так. 
Зачем… 

Было такое ощущение, что в доме – покойник.
Потом он плюнул на мраморный пол, чего до этого никогда не делал – и начал подниматься по лестнице наверх. В конце концов, у него теперь было собственное государство. И он мог делать в нем все, что хотел…

В небе над нами горит звезда, 
Некому кроме нее нам помочь, 
В темную, темную, темную 
Ночь… 

Несколькими часами позднее амир Ислам, сидя за плетеным столом на веранде третьего этажа, протянул руку, нащупал стакан с чаем – ледяным, с наколотым льдом, на американский манер, как он любил…
И подумал, что надо опасаться мечтать – мечты могут и сбыться.
Он никогда и никого не любил в своей жизни, кроме одной женщины – русской, принявшей ислам. Эту юношескую любовь он пытался забыть, и не раз, – но не мог. В США, в студенческом городке, он пользовался бешеной популярностью – сын банкира с Ближнего Востока, при этом европеизированный, да и внешне он был красив, тонкие черты лица, черные, как смоль, внимательные глаза, подтянутая фигура – наверное, если бы кто-то писал портрет молодого арабского принца, получилось бы нечто подобное. Половина женского населения кампуса и даже кое-кто из преподавателей мечтали затащить его к себе в постель, потом женить и до конца жизни ни в чем не нуждаться. Он не помнил их… четко помнил тела, белые, черные, шоколадные, загорелые и белые, как фламандское полотно – но не помнил лиц. Они – каждая – пытались показать все, на что они способны, но после каждой такой ночи оставались усталость, опустошенность, сырость и неприятный запах. Хотелось как можно скорее сходить в душ и навсегда забыть. Ни одну из этих кафир, умелых телом, но пустых душой, нельзя было сравнить с той русской, которой он каждый раз отдавал всего себя, но при этом его не становилось меньше.
Ни Бейрут, ни то, что произошло потом, ни страшная война, в которой погибли его братья, а сам он оказался в совершенно чужом для него месте, не вытравили из его памяти его любовь. Он начал все сначала и добился успеха… это было несложно, учитывая, что средний уровень интеллекта военного амира лишь немного превышает уровень интеллекта осла. Поскольку он никогда не добился бы уважения, будучи холостяком, он завел себе наложниц и одарил каждую из них детьми, он пытался поступать с ними по справедливости, но понимал, что это невозможно. В шариате сказано, что мужчина, желающий быть справедливым по отношению к своим женам, должен уделять им равное внимание и в равной степени одаривать ласками, а если он отказывает какой-либо из жен в ласке на протяжении трех недель, она имеет право подать на развод. У него не было жен, одни наложницы, за которых он заплатил деньги, но и они… если бы были женами, имели бы полное право подать на развод…
«Шариат есть шариат, – цинично подумал он, – тут головной болью не отговоришься…»
Ибо если каждая ночь есть пустота и ты ждешь ее с затаенным страхом – рано или поздно возникнет вопрос и о смысле жизни. И никакими ибадатами эту пустоту не заполнить.
Он всегда знал о том, что русская жива, и более того, он знал, как она живет. Ее жизнь пугала его уже тогда, а сейчас пугала его еще больше. Это совмещение самого радикального из вариантов ислама, того самого, который отец называл «безумным», таким, какой хуже любого неверия и разврата, не укладывалось в его голове и, само собой, не оставляло никаких шансов на восстановление отношений. Он мог бы полететь в Москву или куда-то еще… но, подойдя к ней, он покрыл бы себя позором, а если бы услышал отказ – позор был бы двойным.
Он до сих пор помнил те свои последние дни в Бейруте…

Бейрут, Ливан. Дамак-тауэр. Далекое прошлое

Это было в их городской квартире – огромном пентхаусе в Дамак-тауэре, куда они перебрались из своей старой квартиры в Ашрафии, которую приобрели еще до войны. Как и большинство богатых семей, их основным местом жительства была вилла на холмах, но для того, чтобы не возвращаться каждый день туда с работы, по забитым машинами бейрутским улицам, они имели еще и квартиру в дорогом городском районе. Часто бывало так, что старшее поколение семьи в основном жило на холмах, а молодежь не вылезала из города. Города, где Коран прекрасно сочетался с дизайнерскими джинсами в обтяжку. Где были лучшие дискотеки на всем Ближнем Востоке и лучшие университеты – в университетах Бейрута, старейших на Востоке, учились дети шейхов и эмиров. Все это – молодость и шик, Коран и никаб – создавало совершенно безумный коктейль, который можно было пить, не пьянея…
Но сегодня здесь был его отец. А с ним был седобородый старец, который считался главой их клана – их клан происходил из горной деревушки в долине Бекаа, и до сих пор, в двадцать первом веке, люди держались друг за друга. И если сюда приглашен этот старец, значит, разговор будет действительно серьезным.
– Отец…
Отец смотрел вдаль, на огни Бейрута, держа в руке стакан с чем-то коричневым. Это мог быть как виски, так и чай.
– Подойди сюда.
Он подошел. Он чувствовал себя неуютно в своих «студенческих» джинсах и куртке. И знал, что его ждут друзья.
– Я никогда не говорил с тобой, – сказал отец, – о твоих отношениях с женщинами. Это личное дело каждого, и я хочу, чтобы ты был мужчиной и сам отвечал за себя. Но я хочу поговорить с тобой о русской. Потому что это зашло слишком далеко.
Он подошел еще ближе. От отца едва уловимо пахло спиртным – значит, с русским он уже поговорил. Русские никогда не говорят без харама.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, отец.
– Все ты прекрасно понимаешь! Твои отношения с русской зашли слишком далеко! И ты их должен прекратить! Сейчас!
– Но она правоверная!
– Она не правоверная! Она фанатичка! Она погубит и тебя, и себя.
Злость жгла как кислота.
– Может, она слишком правоверная для тебя, отец?! – резко сказал он.
Отец вспыхнул и тоже хотел что-то сказать, наверняка то, в чем потом бы раскаялся, но седобородый старец одним жестом остановил его.
– Ислам… – сказал он, – Ислам… тебя ведь так зовут?
– Да, эфенди.
– Хорошее имя. Такое же, как название нашей религии. Ты ведь мусульманин?
– Да, эфенди, и всегда им буду.
– Это хорошо. Аллах любит верных. А свою женщину ты тоже обратил в истинную веру?
– Нет… она сама…
– Сама…
Старец встал. Он был сухим, как палка, но держался прямо.
– Вера опасна без знания. Вера без знания подобна воде без берегов. Она затопит поля и сделается бедствием.
– Твоя женщина, – сказал отец, – приняла ислам без разрешения отца. Она ходит не в мечеть, а в подпольную молельню.
– Но она искренне верит!
– Искренне верит?! И трахается с тобой без брака?! – крикнул отец.
Снова заговорил старец:
– Ислам… ты слушаешь меня?
…
– Мы все были молодыми… – старик закашлялся, – и горе тем, кто не помнит, как быть молодым, они похоронили себя еще до своей смерти. Но конь молодости нуждается в узде разума и опыта. Сейчас развелось много проповедников, которые сеют зло. Они приходят и говорят:… «Вы можете не соблюдать то, что предписано Кораном в качестве обязательного. Вы можете носить запрещенную одежду, слушать запрещенную музыку и делать друг с другом то, что запрещено К’ъураном. Но взамен… вы должны оказать Аллаху одну маленькую услугу…»
…
– Догадываешься, какую?
Ислам догадывался. В Ливане пока было относительно спокойно, но это напоминало каменную корку, под которой кипел вулкан. Палестинское сопротивление – а именно оно стало причиной предыдущей бойни, унесшей сотни тысяч жизней, – все больше теряло свое влияние и отступало на задний план. Национализм палестинцев, ярость и ненависть арабского мира по отношению к Израилю все больше отступали на задний план перед гигантским многовековым расколом, пролегающим по всему Востоку и делящему его на суннитский и шиитский. Этот раскол впервые так трагически проявился в Ираке – мало кто знает, что из нескольких сот тысяч иракцев, погибших во время оккупации страны американцами, вряд ли даже десятая часть была убита американцами. Они были убиты своими соплеменниками в страшной религиозной бойне, когда шиитские и суннитские кварталы в пределах одного города обстреливали друг друга из минометов и гранатометов, создавали отряды самообороны, на улицах каждый день находили трупы, часто со следами пыток. Полицейских (точнее, легализовавшиеся отряды самообороны) звали «моникаи» – у них была западная форма, штаны с ширинкой, и потому их так и называли, в честь Моники Левински и знаменитого скандала, широко в свое время распиаренного в арабской прессе, – они ничего не делали, а то и сами принимали участие в пытках и убийствах…
В Сирии всего несколько лет спустя ситуация повторилась в более угрожающей форме. Там объединились шииты, алавиты и христиане против суннитов, и нормой стала ситуация, когда на одной стороне выступают военные Асада, боевики проправительственных формирований Шабиха, иранские и российские военные советники, боевики Корпуса стражей исламской революции, военизированные формирования Хезбаллы, с воздуха все это прикрывает американская и французская авиация – и они воюют против местных националистов, Аль-Каиды, Исламского государства, иракских боевиков-суннитов, исламских интернациональных бригад со всего мира, коммандос из Иордании, Саудовской Аравии, Турции, Великобритании и советников из МИ6 и ЦРУ. В Сирии впервые сложилась такая ситуация, когда одни террористические группировки начали воевать против других террористических группировок, а террористы, ополченцы, добровольцы и солдаты регулярной армии оказались в одном строю. И Ливан – в силу вовлеченности в сирийскую жизнь, в силу того, что войска Асада больше двадцати лет стояли в Ливане, в силу общей границы – просто не мог оставаться в стороне от всего этого. Раньше мусульмане в Ливане были едины, и они составляли большинство, но теперь все чаще возникал вопрос: а ты какой мусульманин? Шиит или суннит? В лагерях беженцев, существующих уже несколько десятков лет, возникли тайные ячейки Аль-Каиды и Исламского государства, в них свирепствовала палестинская контрразведка, убивая и пытая по малейшему подозрению. Ячейки Аль-Каиды появились и в самом Бейруте… в конце концов, террор тут был знаком как нигде. И скорее всего, в одной из них была и Марина.
Да, Ислам хорошо догадывался какую.
– Как ты думаешь, Аллах стал бы торговаться так, как торгуются эти негодяи? Доволен был бы Аллах тем, что правоверные вышли на джихад и тут же забыли о разрешенном и запрещенном?
…
– Отвечай нашему гостю! – крикнул отец.
– Нет.
– Нет. И правильно. Такая торговля омерзительна, она не имеет ничего общего ни с исламом, ни с верой вообще. Такой торговлей сам шайтан открывает двери. Двери, за которыми вошедших ждет огонь.
– Я поговорил с Михаилом, – отец произнес это имя правильно, по-русски, – я открыл ему глаза на то, кем стала его дочь. Он заберет ее.
Отец помолчал, будто взвешивая слова.
– Я знаю, что я сам одобрил ваше сближение. Но это было до того, как я узнал, кто она такая на самом деле. Ноги ее в семье не будет. Ты слышал?
– Но отец!
– Ноги ее здесь не будет!
Старец снова сделал неопределенное движение рукой.
– Скажи мне, что ты хотел сказать.
– Но я могу…
…
– Я могу объяснить ей, что такое настоящий ислам! Она поймет!
Старик улыбнулся.
– Ей не понять, скажи ты ей хоть столько слов, сколько содержится в книге. Сказано: лучший джихад, какой положен женщине, следовать за своим мужем и вырастить своих детей достойными мусульманами. Женщина не должна участвовать ни в джихаде меча, ни в каком другом джихаде, кроме этого.
– Но у русских…
– Иди, – оборвал отец, – больше ничего не хочу слышать.

«Порш Кайенн» стоял в подземном гараже – там же, где он его и поставил.
Он вставил ключ – и почувствовал, как под капотом пробуждается зверь. Точно такой же зверь пробуждался и в его душе…
Он нашел ее на дискотеке, рядом с «Фоенцией», одним из самых старых и дорогих отелей Бейрута. Вытащил ее за руку, посадил в машину – и погнал в Маамельтейн. Это были христианские места, там было крупнейшее и известнейшее казино дю Либан, и туда вела прибрежная дорога со смотровыми площадками.
На дороге было полно машин… дорогих машин, на этой извилистой дороге «Бентли» соперничали с «Феррари», «Порше» и «Мазератти». Рынок нефти рухнул, и в соседней стране шла война на уничтожение, в которой погибли сотни тысяч, а обещали погибнуть миллионы. Ближний Восток переживал очередной период потрясений, более сильный, чем обычно: рушились границы, рушилась неизменная уже больше полувека система Сайкса-Пико, легшая в основу почти всех местных государств, определившая большинство границ в регионе. Рушилась власть не только светских тиранов, выходцев из могущественных в свое время «Молодых офицеров» и БААС, партии арабского социализма, но и шатались некогда незыблемые троны, например, трон династии Хусейнов, иорданских монархов, числящих себя прямыми потомками Пророка Мухаммеда. Но здесь, в Бейруте, в маленьком Маамельтейне с его знаменитым казино, не изменилось ровным счетом ничего – все та же икра, все те же танцовщицы, все та же ставка на зеро. В конце концов, количество денег в мире есть неизменная величина, точнее – увеличивающаяся, и какая разница казино, кто будет в нем играть. И его «Порш-Кайенн», в других местах верх роскоши, здесь был… так, ничего особенного.
Машина как машина…
Он вытащил ее из машины… он был зол на себя… на нее… на всех. Он, мужчина и араб, не мог представить себе никакой иной модели отношений, кроме той, в которой мужчина решает все. Конечно же, он знал, что она ходит в какой-то… он думал, что это наркопритон, но оказалось, что там что-то вроде клуба, где говорят об исламе. Туда ходят не местные – в основном туда ходят гастарбайтеры из разных мусульманских стран, которых вряд ли пустят в одну из нормальных здешних мечетей. Все-таки, несмотря на декларируемое равенство, в исламе все правоверные равны, но некоторые из них равнее… и находящийся здесь, чтобы поиграть в казино, арабский шейх вряд ли будет доволен тем, что рядом молятся попрошайки и гастарбайтеры из Пакистана. Конечно же, он приказал ей больше туда не ходить, что там для нее не место. Конечно же, она его не послушалась – и он, как не только мужчина и араб, но и мусульманин, обнаружил перед собой неприятную дилемму. Вправе ли он, как мусульманин, запрещать своей женщине, пусть и рожденной кафирой, принимать ислам? И ходить в то место, где молятся Аллаху, куда она хочет.
Эту дилемму он не решил для себя до сих пор и был очень и очень зол.
Светили фары. Он поставил ее перед капотом… а она забралась на него, то ли желая его подразнить, то ли и в самом деле желая чего-то другого. Они не раз занимались этим так, на капоте, и ей это нравилось… но ему сейчас было не до этого.
Надо взять себя в руки.
– Послушай… – сказал он, пытаясь контролировать себя, – мой отец знает о том, чем ты занимаешься.
– И чем же я занимаюсь?
Он рванул ее за руку так, что голова дернулась.
– Хватит! Мой отец знает, что ты ходишь в молельню на улице Мугние. Думаешь, в нашем городе можно это скрыть?
Она засмеялась и провела пальцем по его губам.
– Бедный…
…
– Ты слушаешь отца, как будто он твой Аллах…
– Хватит!
Но она смеялась – и он вдруг ощутил желание убить ее. Столкнуть вниз… на скалы, в воду. А за спиной шли машины.
– Ты не понимаешь. Мой отец пригласил главу нашего рода. Он сказал, что твоя вера подобна воде без берегов, затапливает все.
– А твоя…
– Я люблю тебя.
– Твоя вера, Ислам. Она заканчивается только твоим именем?
– Прекрати! Кто ты такая, чтобы судить! Что ты знаешь об Аллахе?! Несчастная, эти бандиты задурили тебе голову! Там, куда ты ходишь, нет Аллаха!
Она соскользнула с высокого капота одним ловким кошачьим движением и теперь стояла вплотную к нему.
– Аллах там, где беда. Аллах там, где война. Аллах – это сопротивление. Если кто и опрокинет этот полный несправедливости мир, то это только он…
– Что ты говоришь… о, Аллах, что ты говоришь…
Он схватился за голову… отошел и сел на корточки. Он не знал, что делать и что говорить. Он знал и то, что впереди не будет ничего хорошего.
– Послушай. Отец давно говорил о том, чтобы услать меня на Запад. Практика… в Нью-Йорке или в Лондоне. Он уже рассказал твоему отцу… черт, я не знаю! Не знаю!
– А давай его убьем?
Он в ужасе вскочил.
– Что ты говоришь? Как ты можешь говорить такое…
– Я пошутила… – она рассмеялась.
– Этим нельзя шутить! Не говори так про смерть! Не говори!
…
– Давай договоримся. Твой отец все равно заберет тебя отсюда. Уговори его, что тебе нельзя в России. И мы…
– Глупый. Я никогда не вернусь в Россию. Теперь мое место здесь.
– Отец тебя увезет в Россию силой.
– Пусть попробует. Я не вернусь домой.
Он вдруг понял, что она говорит серьезно.
– Но… как же я?
Она вывернулась и теперь стояла рядом.
– А ты стань, наконец, мужчиной. Пока.
И – прямо как была, в джинсах в обтяжку для дискотеки, и топике, – виляя бедрами, направилась к шоссе.
Ислам бросился за ней, но, пробежав несколько шагов, остановился. Он просто не знал, что делать и как поступить, чтобы остаться самим собой…

Ее так и не нашли… домой она не вернулась. Через некоторое время стало известно, что она находится в Сирии, в одном из домов, принадлежавших отличившемуся в гражданской войне полевому командиру, принесшему баят Абу Бакру Аль-Багдади, главе ИГ, Исламского государства. Узнали об этом тогда, когда в Бейрут передали флешку с требованием выкупа. Запаниковавший отец, Михаил Степко, российский оружейный дилер и один из неофициальных проводников интересов России на Ближнем Востоке, привлек к освобождению своей дочери частных военных подрядчиков. Сначала американцев – они провалились, погибла вся группа, а сумму выкупа увеличили вдвое. Потом новая группа, состоящая в основном из отставных российских спецназовцев, выполнила свою задачу и вернула дочь отцу. 
Но никто в этой истории так ничего и не понял. 

Папский вилайет. 11 апреля 2038 года. Продолжение

– Работаешь…
Гибкие руки легли ему на плечи, стали делать массаж. Еще совсем недавно он отдал бы все за это. Но, отдав и получив то, что он хотел… он вдруг ощутил ту же самую жующую изнутри пустоту.
Ему никогда не стать прежним – тем двадцатилетним мальчишкой из Бейрута, который любил впервые в жизни и думал, что был любим. Ей никогда не стать той, которой она была прежде, – девятнадцатилетней девчонкой, которую без остатка поглотил Восток и ислам. Все, что было между ними тогдашними и сегодняшними, навсегда останется между ними. Между теми беззаботными днями и сегодняшним ужасом – словно миллионы лет, в которые вместилась и уничтожившая треть мира и миллиард человек ядерная война, предательство и ненависть, другие женщины и другие мужчины и ложь, ложь, ложь. Когда ты знаешь, что твой любимый человек тебе лжет, можно сделать вид, что этого не было и нет, но на самом-то деле будет. Того мира, где они просто любили друг друга и где они могли быть просто парнишкой и просто девчонкой, больше нет. Он испепелен в ядерном огне, он покрыт шрамами ненависти и коростой боли. Вместо рая теперь на земле настоящий ад, и они оба приложили к этому руку.
Разница в том, что он понял – так больше нельзя. Надо делать что-то, чтобы выбраться из проклятого круга. Мир, который они создали и назвали совершенством таухида, порочен в своей основе, и так дальше быть просто нельзя.
А она, похоже, не поняла.
Ее едва не убили на платформе, и только благодаря тому, что он послал своих лучших людей и вертолет, она осталась жива. Она не может не видеть все, что происходит вокруг. Но продолжает делать.
– Иди в комнату. Я сейчас приду.
По тону она поняла, что с ним лучше не шутить, и подчинилась, скользнула в коридор. А он снова открыл окно, где была распечатка звонков с территории виллы, – можно пользоваться чужим сотовым, но при этом звонки идут через вышку, а вышка-то тут не компании сотовой связи, а его, частная. И он видит все звонки.
Ну, и кто, спрашивается, звонил отсюда в Баку четыре раза? А между этими звонками был еще один звонок в Фергану и потом – еще один.
Он достал сотовый, набрал номер Ферганы.
И ничуть не удивился, услышав знакомый голос.
– Ас саламу алейкум, брат…
– Ва алейкум ас салам, Ильяс, – медленно сказал амир Ислам, – я вот подумал, не купить ли нам типографию. Русские продают, контейнерную, и недорого, а то сколько можно баяны на ксероксе печатать. Как считаешь?
– Сам Аллах вложил в твою голову эту мысль, брат. Отличная идея.
– Хорошо. Я тебе перезвоню. С именем Аллаха.
– С именем Аллаха…
Амир Ислам отключил телефон, выложил его на стол и уставился на него, будто гипнотизируя. Ну, и что теперь делать…

Баку, аэропорт. Ночь на 12 апреля 2038 года

Ликвидатор в это время находился в Баку.
Он вынужден был вылететь, с тем чтобы проконтролировать поставки, которые необходимо было поддерживать после гибели Бадаева. Он должен был лично проконтролировать все звенья цепи и убедиться в том, что поставки продолжатся. Именно это он и сделал.
Сейчас он стоял рядом с двумя «Белугами», уже загруженными. На четыре пятых – боеприпасами всех калибров, на одну пятую – оружием. Стандартный набор – новенькие, недорогие «АК», более дорогие снайперские винтовки и пулеметы – все, что нужно, чтобы вести джихад в горах. Ему пока не удалось восстановить водный путь доставки… так что на воздушный ляжет двойная нагрузка. Особенно сейчас, в условиях, когда начинаются активные действия…
Но то, что он восстановил линию снабжения, и это в условиях, когда погиб главный поставщик и оказался прерванным основной канал, и сделал это так быстро, – это большой плюс. В спецназе его страны его учили не просто подрывать и убивать. Мало организовать партизанский отряд в тылу противника, надо организовать его пополнение, снабжение, агитационную работу. Всему этому его учили мастера своего дела, которые еще застали период антиколониальных войн. Каждый офицер спецназа должен быть не просто стрелком, он должен быть полиглотом, этнологом, психологом, логистом, организатором с организационным талантом намного выше среднего – только тогда его действия будут эффективными. И он был лучшим, это отмечали еще его учителя в разведшколе.
Он привычно проверил все… парашют, кислородное оборудование, вьюк с оружием, надетый на руку многофункциональный прибор парашютиста, отмечающий не только высоту, но и направление ветра, его силу, координаты в нескольких системах координат – не только текущие, но и точки ожидаемого приземления. Вьюк с оружием должен быть надежно закреплен – еще не хватало потерять оружие в воздушных потоках. Запасной парашют тоже был на месте.
Надев все это на себя – общий вес снаряжения превышал массу его тела, и согнувшись так, чтобы правильно принимать вес снаряжения, – он побрел к бортовому люку самолета. Бортмеханик протянул руку, помог взобраться по откидной лестнице.
Самолет был огромен. Он до этого никогда не десантировался с самолетов типа «Руслан» или «Белуга». Его десантный отсек напоминал чем-то пещеру или даже храм… он помнил, что для транспортировки десанта в «Руслане» устанавливают одну, а в «Белуге» – аж две подвесные палубы. Сам сброс на большой высоте с тяжелого транспортного самолета смертельно опасен… но в то же время он знал, что такое вполне возможно. Именно с «Белуги» прыгнули парашютисты, установившие рекорд по одновременному десантированию – в небе над Ивановом раскрылось одновременно семьсот куполов. «Руслан» же поднимал в небо и парашютистов, установивших мировой рекорд по созданию в небе фигуры, – в фигуре одновременно участвовали более четырехсот человек.
– У вас есть оборудование для десантирования? – спросил он бортмеханика.
– Нет! – крикнул тот в ответ. – Но мы можем сбросить вас следом за грузом.
Ликвидатор, помешкав, кивнул в знак согласия. Десантирование следом за грузом сулило свои неприятности. Если прыгать сразу после сброса грузовых платформ, рискуешь напороться на купол или даже на груз, особенно ночью, может погасить купол, тяжеленная грузовая платформа может свалиться тебе на голову уже на земле. Если выждать, тогда приземлишься в отдалении от груза, потом будешь долго ориентироваться и искать его. Самолет-то скоростной, несколько секунд промедления на земле выльются в несколько километров.
– Подниметесь наверх? – спросил бортмеханик.
– Нет! Останусь здесь.
Снаряжение было тяжелым.
– Подъем через десять минут!
Ликвидатор кивнул. Когда бортмеханик ушел, Ликвидатор выждал, потом достал телефон и набрал номер. Это был телефон китайской системы спутниковой связи – и то, что китайцы отследят звонок, уже не имеет никакого значения. Тем более что их разговор невозможно понять, не зная предыстории.
Ответили сразу.
– Аллаху Акбар, – сказал Ликвидатор.
– Мухаммад Расуль Аллах, – ответил собеседник.
– Отправляю две посылки. Встречайте на третьей точке.
– Хвала Аллаху. Сколько?
– Восемьдесят тонн муки. Двадцать – игрушек.
– Велик Аллах!
– Это не последние посылки.
– Велик Аллах.
– У вас все хорошо?
– Хвала Аллаху. Все как договорились.
– Тогда все. Ждите этой ночью. Смерть всем тиранам.
– Смерть всем тиранам! Аллаху Акбар!
Смерть всем тиранам… 

Когда самолеты поднялись на крейсерскую высоту и заняли рабочий эшелон, в десантном отсеке стало ощутимо холодно. Он натянул на лицо маску… сразу стало теплее. На нем было самое современное снаряжение, с наноспиралями, греющими за счет слабых токов.
Появились карго-мастера, их было трое, суперкарго, ответственный за весь груз на самолете и двое карго-мастеров, выполнявшие функции помощников. Суперкарго сразу ушел в хвост самолета. Карго-мастера принялись проверять грузовые парашюты…
Ликвидатор стал еще раз проверять свое снаряжение. Обратил внимание на свой парашютный прибор… он показывал несколько неправильные координаты, получается, они отклонились от курса. Это обеспокоило его, он подошел к карго-мастеру, занимающемуся грузом.
– Мы ушли от маршрута!
– Что?! – громко крикнул карго-мастер.
– Мы ушли от маршрута!
Карго-мастер посмотрел на свои часы, вывел данные глобальной системы координат, они сверились. Получалось, что координаты нормальные – чей-то прибор врал.
– Все нормально! На трассе какие-то помехи, но мы сверялись с Баку.
Ликвидатор не успокоился, он пошел к другому карго-мастеру и сверился с ним. Получалось, что прибор Ликвидатора врет, и это было плохо. А что, если он полностью вышел из строя и теперь неадекватно показывает и высоту тоже? Он же грохнется на скалы!
– Давай сверим высоту! У тебя есть?
– Да.
Они сверили высоту. Совпало.
Ликвидатор вспомнил – возможно, это так и должно быть. Они договорились поставить помехи в системы глобального определения координат… такие возможности у них были. Для моджахедов большого ущерба не будет, а вот для высокотехнологичных армий типа России или Китая это обернется большими проблемами…
Скорее всего, из-за этого и врет прибор.
Ликвидатор успокоился и побрел на исходную…
Его самолет шел вторым, немного ниже первого, но их все равно шатало от завихрений, создаваемых первым самолетом. Поэтому карго-мастера расчалили груз в последний момент, опасаясь нарушения центровки.
Огромные грузовые контейнеры, каждый из которых был рассчитан на двадцать тонн нагрузки, медленно пошли к краю пропасти, каждый раз когда один из них сваливался за борт, в ревущую черноту, самолет ощутимо колебался, избавляясь от груза. Суперкарго едва держался на своем месте, удерживаясь обеими руками.
Ликвидатор брел за последней грузовой платформой, сгибаясь под тяжестью снаряжения. Когда грузовая платформа перед ним оборвалась вниз – воздушный поток едва не сбил его с ног. Но он устоял и, как его учили, раскинув руки, чтобы максимально стабилизировать себя, сам провалился во тьму…

Прыжок прошел на удивление гладко, хотя при таком прыжке может быть все, что угодно. Он приземлился на темной равнине, довольно ровной и без камней. Ветра тоже почти не было. Собрав парашют, он огляделся… в темноте огромными валунами громоздились грузовые платформы, на них тускло мигали лазерные маяки. Похоже, и тут все нормально.
Справа он увидел огни приближающихся машин…
Несколькими движениями он сбросил парашют и подхватил рюкзак, к которому было приторочено оружие. Одна из машин продолжила движение, еще две остановились. Скорее всего, там снайперы.
Из приблизившейся к нему машины вышел молодой человек, провел ладонями по щекам.
– С именем Аллаха, милостивого и милосердного! – крикнул он.
Пароль был правильным. Ликвидатор поднялся с места, держа его на прицеле.
– Господа всех миров, – сказал он отзыв, – кто ты? Должен был прийти другой человек.
– Валий передает вам привет и свое благословение. И еще один человек, из Папа.
Ликвидатор опустил оружие.
– Как она?
– Я не знаю. Мне приказано только собрать оружие и забрать и вас тоже. После чего направляться к Папу.
– Зачем?
– Аллах свидетель, я не знаю. Валий сказал, будет угодное Аллаху дело. Многие люди, что учуяли сладкий запах рая, сейчас направляются в Пап.
…
– Что в контейнерах?
– Двадцать тонн оружия. Восемьдесят – боеприпасы и взрывчатка.
– Я-лла. Этого хватит, чтобы разбить всех папских мунафиков…

Фаргона – Садыкала. Апрель 2038 года

Амир Ильяс приехал неожиданно. Хороший тон предупреждать о таких визитах заранее, потому что колонна бронированных, вооруженных пулеметами машин может быть принята соответствующим образом. Речь даже идет не о враге… просто о банальной разборке. Я как раз прилег прикорнуть немного… но поспать не удалось.
Только отрубился… это просто б…во какое-то.
Отхлебывая из банки энергетик, вышел в операционный зал, осмотрелся. Ничего лишнего не вижу… и то хорошо.
Амир Ильяс появился один – его охрану, состоящую из его воспитанников, отсекли еще на входе. Оружия при нем не было, и он был бледен как смерть. Только красные пятна на щеках говорили о том, что он еще жив.
– Ас саламу алейкум… – громко сказал он.
Кто-то ответил, кто-то нет.
– Ва алейкум салам, – ответил я.
Амир Ильяс, теперь уже – верховный валий, не подал и вида, что чем-то оскорблен. Хотя понимал, что некоторые его здесь хорошо знают.
– Тебе нужно пить лекарства, – сказал я, – а не настой мака. Так ты скоро умрешь.
– Аллах, и только он один, – сказал Ильяс, – исчислил наши дни и не обманет ни на один.
– Только не говори, что лекарства – харам.
– Нет, лекарства не харам, все, что облегчает положение верующего, – не харам.
Ильяс подошел к вывешенной на стене электронной карте, окинул взглядом обстановку.
– Не так плохо…
– А что ты хотел?
Все действительно было не так плохо.
Только идиот пытается захватывать территории, раскрашивая их в свой цвет на карте. Опытный и разумный командир скорее предпочтет остановиться на удобных для обороны естественных рубежах. И вместо того, чтобы растягивать силы по фронту, нужно, наоборот, концентрировать их.
К сегодняшнему дню мы полностью контролировали стратегически важную Ферганскую долину, причем оборона наша опиралась тылом на территории под контролем Российской армии, а правым флангом – на территорию бывшего Кыргызстана, которую удачно контролировал Шарк и его люди, и далее шел Китай. Мы полностью контролировали стратегически важный Худжанд, а значит, и вход в долину, в которой при необходимости могли сидеть долго и сражаться успешно, как в конце девяностых годов прошлого века это делал Ахмад Шах Масуд. Собственно говоря, Ферганская долина во многом представляла собой копию долины Панджшер в Афганистане. И тогда еще новорожденная Аль-Каида и Талибан – хотя правильнее переставить, наоборот, Талибан и Аль-Каида – так и не смогли взять эту долину.
Мы ускоренными темпами завозили припасы и выстраивали систему обороны, опирающуюся на горные перевалы, минировали мосты и дороги, затаскивали в горы артиллерию – короче говоря, делали укрепленный район. Передовые группы работали на территории бывшего Узбекистана и по всей Памирской горной системе. Но спешить я не хотел.
И вот почему. Нет никаких сомнений в том, что Халифат вышлет против нас огромную армию, чтобы уничтожить нас. Это будет не скоро, здесь время течет медленно, но это будет. И я не хочу, чтобы мы эту армию встретили на равнине. Там они просто сомнут нас числом, им плевать на потери – каждый погибший есть шахид. А так мы встретим их передовыми группами, потреплем и отойдем на удобные и подготовленные для обороны рубежи. Думаю, что, видя на границах цивилизованного мира ваххабитскую армию, мне и командование южной группировки поможет поставками припасов и побомбит. И генерал Фань Сяолинь реализует свою давнюю мечту о самолетах с хлором.
А в тылу эти уроды будут грабить и насиловать, взымать чрезвычайный закят на нужды джихада – и это мало кому понравится. Так что когда мы, измотав силы врага, перейдем в контрнаступление, нас будут встречать как освободителей. И ни у кого из местных уже не будет вопросов, кто прав и кого поддерживать.
Так что карта внешне выглядела и впрямь невпечатляюще, хотя разведывательно-диверсионные группы работали по всей территории на юг, вплоть до Зоны заражения, находиться на которой было просто опасно.
– Иншалла, малое стремится к большему, а каждый правоверный должен стремиться к совершенству.
– У нас есть поговорка. За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь.
– Есть тихое место? Надо поговорить.
Мы прошли в одну из комнат, оборудованную под спальню. Тут были только две кровати, точнее, – два топчана. Оба пустовали…
Ильяс огляделся по сторонам.
– Пишешь?
– Нет.
– Хорошо. Есть дело.
– Какое, говори.
– Садыкала…
– Садыкала?
Про Садыкала я как-то не думал. Это слишком далеко, и между нами – Памирский хребет. Этот город находился на самой границе Зоны заражения, там всегда был повышенный фон – и для обороны он никак не годился. Слишком открыто стоит.
Садыкала был довольно важным административным центром Халифата, там находилась мутава, религиозная полиция и еще какие-то спецслужбы. Мы вели там подрывные операции, но на большее не замахивались.
– Местный алим готов сменить сторону.
– Алим?!
Не верю. И без Станиславского – не верю. С какой это стати алиму менять сторону. Амир другое дело, но алим…
– Не верю.
Ильяс цокнул языком.
– Там немного другое дело. Амиров там почти нет, а если и есть, то они беспрекословно подчиняются алиму. У самого же алима две тысячи людей. Это у нас тут… – Ильяс сказал, как плюнул, – всегда была вольница…
В общем-то, да…
Надстройка определяется базисом. Не помню, кто это сказал, то ли Ленин, то ли Маркс, но этого закона никто не отменял. В Ферганской долине практически не было природных ископаемых, контролировать добычу которых может один человек, но здесь зарабатывают на сельском хозяйстве, наркопроизводстве, а в последнее время все больше и больше появилось примитивных предприятий, например швейных, на которых работают рабы. Нельзя забывать и того, что это место очень близко к Китаю, сюда ведут хорошие дороги, а потому из Китая везут товар и зарабатывают на нем, то есть тут развито и купечество. Именно поэтому алимы здесь слабы, а вот амиры, десятки амиров, сильны и независимы, у каждого свой источник дохода. Потому-то нам и удалось поднять мятеж и свергнуть алимов.
А вот южнее, в бывшем Таджикистане и Туркменистане, основной доход получается от добычи природных ископаемых, и этот процесс может контролировать один человек. И этим человеком является алим, духовный лидер. Тем более что туда, спасаясь от радиации, убежало немало граждан бывшего Ирана, а они и до войны жили в теократическом государстве и привыкли, что ими правит рахбар – духовный лидер. Так что там – главный алим, а амиров – немного, и они все в подчиненном положении, потому что главный источник доходов контролируется надежно, а для них таких же денежных занятий нет. Кто-то выращивает мак, но там получается плохо, да и радиация опять-таки. Стабильность обеспечивается еще и тем, что вилайет основные доходы получает от природных ископаемых и транспортировки их на Каспий, а не за счет поборов, как было тут, в Ферганской долине. Южнее от нас алим собирает только закят, амиры вообще, можно сказать, с хлеба на воду перебиваются, сами они ничего не собирают и право собирать закят не откупают. Так что население там весьма довольно – пусть доходов особых нет, но поборы тоже очень низкие. Это у нас тут… я уверен, кстати, что именно система поборов и борьба за контроль над ними сделала возможным восстание по всей Ферганской долине. Не устрой местные алимы систему с откупами закята, не конфликтуй они с амирами по поводу сбора закята – и не было бы ничего, все было тихо-мирно и шито-крыто.
Кстати… смешно. Сложившаяся ситуация почти один в один напоминает довоенный мир. Мы сейчас напоминаем то ли средневековую Англию, где феодалы взбунтовались из-за поборов, то ли США, а Душанбинский вилайет – довоенную Россию, где основным источником налоговых поступлений в бюджет были поступления от добычи нефти, и они нещадно разворовывались, а вся остальная экономика, весь остальной бизнес и, в конце концов, весь остальной народ только делал вид, что платит налоги, но при этом и требовать «качества государства» не мог. Требовать ты можешь, только если за что-то платишь…
– А там была вольница с финансами, я правильно понимаю? – сказал я.
Ильяс кивнул.
– Правильно. Ты всегда был умным.
Ну, да. Правильно. Ведь если сюда идет армия Халифата, то Садыкала она не минует. И, скорее всего, в Багдад уйдет информация об истинном финансовом положении дел в Садыкала. А тут – и до палача рукой подать.
– И что он предлагает?
– Он переходит на нашу сторону. После чего мы организуем оборону.
– Организуем оборону. Это легко сказать…
На самом деле я уже прикидывал, как можно это организовать. Сами мы не потянем. Придется привлекать либо Россию, либо Китай.
Скорее всего, Китай. Просто потому, что он ближе и среагирует быстрее. У Китая, безусловно, есть ресурсы и силы… фланг обороны может опираться на Гиндукуш, потому что Гиндукуш является признанной границей Зоны заражения, к северу от него относительно безопасно, только отдельные пятна, к югу фонит не по-детски. Китай привлекут месторождения нефти и газа, и старые и открытые незадолго до войны. Но вот трубы в Китай не будет – им придется гнать нефть и газ по трубам КТК, каспийского трубопроводного консорциума, а эти трубы контролируются Россией.
Или все-таки обратиться к нашим?
Вопрос не в том, патриот я или нет. Вопрос в том, хватит ли у нас сил. Население Китая больше в пять раз. А хапать больше, чем ты можешь проглотить, – очень неумно.
Да и вообще… хрен знает, чем все это может кончиться…
Китай…
– Мне надо слетать в Ташкент. Поговорить кое с кем.
– Хорошо.
– Ты уверен в этом… алиме?
Ильяс кивнул.
– Да. Я в нем уверен…

Ташкент. Ночь на 20 апреля 2038 года

Китайский военный транспортник «Y30» приземлился на летном поле бывшего Ташкентского авиазавода имени Чкалова… увы, больше тут не производились самолеты. Это был четвертый самолет, который мы принимали за сегодняшнюю ночь, – все с боеприпасами и стрелковым оружием. Но мне нужен был именно этот самолет. Потому что на нем должен был прилететь генерал Сяолинь, мой китайский партнер по проекту.
Я прилетел сюда несколькими часами ранее, мой самолет – тяжелый «Атлант» – уже грузили боеприпасами и снаряжением. Восемьдесят тонн. Когда мы переговорим, я отправлюсь обратно.
Генерал Сяолинь спустился по боковой лестнице, не дожидаясь, пока опустят аппарель и начнется разгрузка. Я шагнул ему навстречу, мы обнялись.
– Рад тебя видеть.
– Я тоже, – сказал генерал Сяолинь, – но, по-моему, ты должен мне кое-что объяснить.
Я кивнул. Показал рукой на гулкую черноту ночного аэродрома – во всем пространстве только гул моторов и свет прожекторов, тонущий во тьме. Ночной аэродром напоминал мне открытый космос…
– Отойдем?

– Что скажешь?
Генерал Сяолинь покачал головой.
– Мне нечего сказать, друг мой.
– Почему?
– Потому что это – разговор ни о чем. Нет предмета разговора. С кем и о чем разговаривать?
– До сих пор ты поставлял товар и получал деньги за него. Эти деньги приходили от кого-то там, и приходили регулярно. Сейчас игру ведет тот же человек. Почему же сейчас он не заслуживает доверия?
– Деньги есть деньги, – генерал протянул вперед руку, потер пальцы в характерном жесте, – деньги можно пощупать. Деньги можно потратить. Деньги всегда чего-то стоят. Ты же купился не на деньги – ты купился на слова.
– Вспомни, как рождалась твоя страна. Она рождалась в революции, верно?
Генерал Сяолинь снова покачал головой.
– Моей стране пять тысяч лет. Революция сорок девятого, Мао – это все не более чем мгновение. Новое поколение их уже и не помнит, для него Мао и император династии Мин – одно и то же. Мы вернулись на свой путь истории. Заняли в ней подобающее место.
– Почему ты не хочешь поверить? Почему ты не хочешь что-то изменить?
– Почему…
Генерал помолчал.
– Мой отец работал в партийном комитете… добрался до больших верхов. Однажды к нему пришел журналист и спросил, что он думает о Великой французской революции. Отец ответил: пока ничего не ясно, надо подождать еще лет двести, тогда все исторические последствия окончательно прояснятся.
…
– Ты сильно торопишься. Еще не время.
– А когда придет время? Когда они снова пойдут на нас в набег? Ты не думаешь, что на этот раз целью станет Китай?
– Может, и так, – сказал генерал Сяолинь, – но пока у нас химическая промышленность работает на полную мощность, я спокоен. Думаю, достаточно будет хлора. Он не так опасен, как нервно-паралитические газы.
– Ты и я – смертны. Может, попробовать сделать что-то хорошее, а?
Генерал усмехнулся.
– Русский…
– А что?
– Да ничего. У вас много земли, поэтому вы можете позволить себе быть добрыми. Сколько знаю русских, столько поражаюсь их доброте. Вероятно, вы самые добрые люди на свете по отношению к другим народам.
…
– Если тебя это так интересует, у нас были планы колонизации Средней Азии… некоторые из них мы даже начали претворять в жизнь. Эти планы предусматривали постепенное выселение казахов в степь, киргизов в горы, туркменов в пустыню. Где они вполне могли бы и дальше выяснять, кто настоящий казах, киргиз, туркмен. В городах должно было остаться не более двадцати процентов коренного населения, занятого на низкоквалифицированной работе.
…
– Если тебя интересует, мы собирались дать русским, и тем, кто остался, и тем, кто приехал бы, режим наибольшего благоприятствования. Возможность получить квартиру, возможность стать главным инженером на крупном предприятии.
– Но не директором.
– Верно, эти места мы оставили за собой. Но глупо сравнивать русского, который хочет и может работать, и туркмена, который гордится тем, что он туркмен. Ответь сам на вопрос – кто более полезен для нас на НАШИХ землях.
– Мы тоже гордимся тем, что мы – русские.
– Да, но вы ведете себя глупо, – генерал остановился на краю бетонки, мы отошли уже довольно далеко, – вы считаете этих людей даже не равными самим себе, а выше вас. Большей глупости я в жизни не видал. Ты знаешь нашу формулу по отношению к таким народам. Варвар, который ведет себя как ханец, – ханец, ханец, который ведет себя как варвар, – варвар. Так мы стоим уже пять тысяч лет и продолжаем развиваться. А вы что делаете? Вы поощряете, чтобы мелкие и дикие народы не вливались в ваше сообщество, а оставались сами собой и вели себя так, как вели себя и раньше. Зачем вам это надо? Вы поощряете изучение языков, на которых говорят эти народы. Вы не обращаете внимания на их варварское и дикое поведение и не сопровождаете такие выходки соответствующим наказанием. Вы почему-то считаете свой народ, его язык, его традиции, его наследие менее важным, чем язык и наследие этих дикарей.
– Но мы выжили.
– Пока – да. Но если вы не перестанете совершать ошибки, будет плохо. Не умеете сами – посмотрите на нас.
Я промолчал. А что тут говорить?
– Пошли назад.
Мы повернули назад.
– Что тебя беспокоит в этом плане? – сказал я. – Чем мы рискуем? Да почти ничем. Гарантии? А кто тебе даст гарантии сейчас – хоть какие, ну? Гарантий нет уже давно. Выиграем мы или проиграем – теряем мы немного.
– Я скажу тебе, в чем проблема этого плана, – сказал генерал Сяолинь, – именно что все делается руками этих и есть главная проблема вашего плана. Твой народ построил великую империю. Мой народ построил еще более великую империю. Эти народы – не построили ничего. Им дали свободу, и все, что они смогли построить – это дикарскую территорию, без государства, без дорог, без заводов – только стада овец да селения с домами, в которых китайский крестьянин не поселит свой домашний скот. И ты думаешь, что они построят государство?
– Прогресс есть, – не согласился, – и немалый. Мы работаем меньше двух лет. И какой результат?
– И какой же? – спросил генерал Сяолинь. – Кто-то построил фабрику и начал шить одежду, используя рабский труд? Лучше начали торговать на рынке? Перестань. Они были в составе вашей страны больше ста лет. Вы построили им города, дороги, больницы, заводы. Учили их, лечили… и что? Насколько они изменились внутри себя? Да ничуть.
…
– Не обижайся, – генерал Сяолинь похлопал меня по руке, по плечу не мог, потому что был ниже меня, – ты русский. И ты тоже не можешь измениться. Если бы ты пришел и сказал мне: «Фань, вот я купил пять тысяч тонн хлора, найди мне самолеты, и мы выльем этот хлор на головы дикарей, а землю поделим меж собой», я бы нашел тебе самолеты и был бы в этом деле до конца. Но ты же так не можешь…
– Нет.
– Вот видишь. Это потому, что ты русский.
– Нет. Потому что Бог есть.
– Странный у вас Бог, – сказал генерал, – а пельмени у тебя тут найдутся?
– Да.
– Тогда я останусь. Дело налажено… предприятия работают и без меня… посмотрю, что у тебя получится.

Садыкала. 22 апреля 2038 года

Перед тем как продолжать дальше… говорить о том, что случилось, хочу… понять сам и попытаться донести до вас, почему это случилось. Такая вот… философия на заданную тему.
Я ведь не лох и никогда лохом не был. Я родился в стране, где лохов вывели за пятилетку, с девяносто первого по девяносто шестой: тогда, будучи лохом, просто физически невозможно было выжить. Я родился не в Америке, где поклянись на Библии – и тебе поверят; я родился в стране, где уже слышали про обещание лечь на рельсы, и с тех пор не верили никому и ничему. Обмани – иначе обманут тебя, укради – иначе украдут у тебя. Убей – пока не убили тебя.
И все-таки меня развели как лоха.
Почему? Наверное, потому, что я много лет прожил в Англии, в британском обществе, в идиотской стране с хобби, двумя кранами, рыцарской честью и репутацией и всем прочим, где джентльмену принято верить на слово.
Или я действительно поверил в то, что Ильяс Намангани, человек, принявший радикальный ислам, будучи сержантом внутренних войск, и расстрелявший группу своих сослуживцев на задании, может, я поверил, что этот человек действительно хочет добра для истерзанной земли Мавераннахра, для всех этих нищих, голодных и отчаявшихся людей? Может, я поверил, что он действительно что-то понял и начал хоть немного видеть и критически оценивать то, что происходит вокруг? Видеть гаремы из маленьких мальчиков, торговлю людьми, как скотом на базаре, продажу детей в рабство, чтобы поднять остальных, все безумие сбора и распределения закята. Подумал, что он увидел «политический ислам», и ужаснулся, и понял, что надо что-то менять, что так, как есть сейчас, быть не должно.
Может, я поверил, что он, приняв должность валия, действительно стал любить этих несчастных людей, родившихся в зоне социальной, экономической, радиационной, политической катастрофы?
Или я просто лох по жизни, и на этом точка.
А Ильяс лохом не был.
Он прекрасно понял, как я буду действовать дальше. Воспитанный в западной школе лидерства, я поеду на место, в Садыкала, чтобы встретиться там с алимом – его звали мулло Абдулло, – посмотреть, что и как, и оценить, стоит ли оно того. Он знал, что я туда поеду…
Знал.

В аэропорту нас встречали. Конвой в основном состоял из «Мерседесов», но машины были старые, нулевых годов, были даже из девяностых. Когда опустился трап, я вышел… солнце жарило немилосердно – и ко мне подскочили двое, переводчик и бача с зонтом.
Я показал охране – все нормально.
– Да будет милостив к вам Аллах, эфенди, – сказал переводчик, – да направит он вас на путь истинный, и да приведет он в порядок дела ваши. Уважаемый мулло любезно приглашает вас в свою машину…
Скорее всего, в поправке дел нуждался сам мулло Абдулло, но я согласно кивнул.
– Прошу.
Меня провели к «Майбаху»… первая модель, не знаю, как тут он взялся. Доводчик плавно прикрыл дверь.
– Салам алейкум.
– Ва алейкум, дорогой мой, ва алейкум.
Я улыбнулся.
– У вас неверная информация, уважаемый мулло, я принял ислам и уверовал в Аллаха…
По шариату неверных приветствовали только двумя словами – ва алейкум. И тебе.
– О, прошу прощения. Ва алейкум ас салам.
Мулло Абдулло был этаким живчиком, лет пятидесяти с чем-то, с розовой кожей на щеках… типичный местный бай. Если верить досье – хитер, исключительно жесток, коварен. Предпочитает сажать врагов на кол. В городе свирепствует мутава, духовная полиция, хватают всех по одному доносу – все с его ведома и одобрения. Педофил, в гареме не менее ста подростков и совсем детей. Скупает детей на рынках.
Но… в разведке отбросов нет.
Машина плавно тронулась, за ней последовали остальные машины конвоя.
– Откуда такая машина? – спросил я. – Давно не ездил на «Майбахе».
– О, местный раис на ней ездил, потом движок сломался. Мы движок от сто сорокового поставили – заработал.
Мулло радовался как ребенок.
– Амир Ильяс передает вам рахмат.
– О, и ему передайте рахмат и благословение Аллаха. Мы молимся за него, он – праведник.
Мулло был похож на праведника, как я на балерину. Понять не могу – что общего между аскетом Ильясом и этим… бачабозом. Что-что, а Ильяс никогда бачабозом не был.
– Как здоровье Ильяса?
– К сожалению, плохо. Но все в руках Аллаха.
Мулло поцокал языком.
– Я-лла. Ему надо приехать сюда, принять радоновую ванну. Очень полезная вещь…
– Да у вас тут кругом… радоновые ванны, – невесело усмехнулся я.
– Вах… что за глупости, у нас тут огурец – помидор такой…
Решительно не понимаю…
В машине было жарко, кондиционер почему-то не работал, и я сделал последнюю и самую большую глупость, какую делал в тот день. В «Майбахе» между сиденьями существует автомобильный холодильник, я открыл его, достал бутылку воды и глотнул. Последнее, что уловил, – хищный и жадный взгляд мулло Абдулло.
Но было уже поздно…

Садыкала, набережная реки Душанбинка (Варзоб). 25 апреля 2038 года

– Движение по дороге. Одна… две… три… три машины.
Закутанный в пату человек, сидящий на берегу полуразрушенной набережной Душанбинки, щелкнул по уху, в котором был беспроводной наушник.
– Боссмен всем красным, начинаем, повторяю – начинаем…
Он был похож на крестьянина-издольщика, работающего на бая, но имеющего приличный кусок земли, удачливого. Почему удачливого? Может, повезло, жена рожала одних мальчиков. Может, сын в банде влиятельного полевого командира – таких семей землевладельцы боятся, много с них не дерут, а сын еще и рабов пригонит. Бесплатно. Из обычного облика такого крестьянина выбивались только хорошие армейские ботинки, но это так же можно было объяснить подарком сына.
– Красный три, машины движутся.
– Понял, общая готовность. Не стрелять без команды.
– Красный три, машины останавливаются. Что-то заметили.
– Боссмен, не стрелять, не стрелять…
Машины остановились. Это были китайские «Форды», типичные для местных банд и джамаатов, побитые, запыленные, достаточно простые, чтобы взять на борт семь человек с вещами и оружием, с достаточно неприхотливыми моторами, чтобы выдерживать местный самопальный бензин – при этом достаточно качественные: хоть китайские, но все же «Форды». Там во главе американские инженеры, можно купить еще дешевле один из бесчисленных автохтонных китайских джипов с названием типа «Летающий Леопард» – но это себе дороже. У китайцев есть такое понятие «допустимый уровень брака» – в таком сложном механизме, как автомобиль, состоящем из тысячи деталей, это означает, что какая-то деталь обязательно будет бракованной, хотя бы по закону математической вероятности. А это значит, что бракованным будет и весь автомобиль… может, в Китае или России это и некритично, можно починить, а вот на территории Халифата…
Короче говоря, тот, кто остановил выбор именно на китайском «Форде», поступил правильно. Даже «Донгфенг» – китайский «Хаммер» – был хуже. Еще и топливо жрал…
Из машин выбирались, занимая круговую оборону люди… бойцы. Гибрид боевиков и наемников, сильно похоже на конвойщиков, проводчиков караванов. Примитивные картриджные «АК» – в каком-нибудь Исламбули других патронов не купишь, но в современной версии «АК-12» дорогие прицелы – любой профессионал потратит деньги, прежде всего на прицел, потом на оружие. Разгрузки, ботинки на высоких каблуках – значит, защищенные от подрывов маломощных мин, там внутри кевлар и стелька из сверхпрочной стали. На коленях – мощные, широкие наколенники – значит, потратились и на защиту коленей, такие наколенники держат пулю «АК47», и это немаловажно – кость срастется, но в случае ранения в колено вылечить его до конца удается редко. Пулеметы и снайперские винтовки… один из пулеметчиков залег и прицелился точно по лежке британского снайпера 22SAS.
– Красный три, хаджи целится точно в меня, точно в меня.
– Боссмен всем, не стрелять, не стрелять…
Опасаясь, что стрельба все-таки начнется, удачливый крестьянин заковылял к машинам. Оседала поднятая ими на дороге пыль, да где-то за спиной, в давно погибшем городе, одинокий автомат выводил свою мелодию. Кто и в кого стрелял – непонятно…
– Салам алейкум… Салам алейкум, уважаемые… – зачастил крестьянин. – Да пребудет с вами Аллах, да сделает он ваши дела удачливыми, а дорогу легкой и удобной. Не будет ли у вас места в машине, с моими старыми ногами даже два  километра пути – и то мучение…
Командир боевиков развязал один из узлов на своем платке – шемахе, открыв свежекрашенную хной бороду.
– Нам надо проехать еще пять  километров, старик. Но мы возьмем тебя с собой, если ты укажешь нам дорогу.
Отзыв был правильным.
Герт Роу, командир патруля 22SAS, с интересом смотрел на командира боевиков… перед ним был спецназ ВДВ России, сорок пятая бригада специального назначения, разведка воздушно-десантных войск, один из российских аналогов полка 22SAS. Враги и друзья… много лет они ждали схватки друг с другом, чтобы выяснить, кто же, наконец, сильнее… они ждали ее, как ждут два известных, прославленных, не терпевших поражений боксера… и чем больше у них будет регалий, тем больше они будут ждать схватки друг с другом. Потому что должен остаться только один непобедимый… двоих быть не должно.
Но теперь им придется работать вместе.
– Впереди чисто. У нас есть база в городе, надо добраться до нее. Ночью атакуем.
– Сколько вас?
– Четверо. Мы сядем по двое в первую и вторую машину.
Русский отмахнулся рукой – мол, без разницы.
– Только быстро.
– И ты напрасно выкрасил бороду хной.
…
– Так делают шииты.
– За это могут отрезать голову.
– Пусть попробуют.

В машине, грамотно и дорого усиленной вставками из высокомолекулярного полиэтилена, негромко играла музыка. Не нашид, не рок – совсем другая, русская. Тягучая и грустная, как и почти все русские песни.

В детстве мы все были разные, 
Были вопросы странные. 
«Мама, как называется 
То, что летит в облаках? 
Ой, мама, смотри что-то падает, 
Похожее на одуванчики?» 
Женщина улыбается: 
«Это, сынок, десантники». 

Машины уже убрались с набережной и теперь пробирались по улицам, одна за другой. В окно головной машины выставили черный флаг с белой шахадой – это символ лоялистов, сепаратисты использовали афганский вариант – белый с черной шахадой. На лобовом стекле головной машины вверху была наклеена полоса от солнца, на ней было написано: «Бей и режь отступников веры…»
Вся жизнь этого молодого, некогда красивого и гостеприимного города, разворачивалась перед их глазами, как будто они смотрели до жути реалистичное кино. Вот афганская лавка – афганская, потому что надпись над ней на пушту, около нее хозяин режет барана, вокруг собрались мальчишки, целая стайка. Они ждут, пока резчик кинет им кость или кусок окровавленной шкуры. Это у них такие игрушки…
А рядом стоят такие же пацаны, только повзрослевшие. У них автоматы, судя по тому, как они их носят и как выглядят сами автоматы, автоматы в руки им попали недавно. Самые простые – «АКМС», складной приклад, пластик, без прицела. По кругу идет косяк анаши, они курят его на новый манер, который усвоили в России, – не через особым образом сложенный кулак, а через пластиковую бутылку объемом в полгаллона – они прожгли в ней две дырки и используют для того, чтобы дым по пути в легкие остыл. Их восемь человек, скорее всего, они знают друг друга с детства, автоматы получили недавно и почти не умеют ими пользоваться, но страшно горды тем, что могут позволить себе автомат. У них нет никакого образования, кроме медресе, никакого военного опыта, кроме того, чему научил отец или старшие братья. По опыту Ирака таких можно без потерь убивать десятками или сотнями, они даже не умеют пристрелять автомат. Но нельзя их недооценивать. Ни в коем случае нельзя недооценивать тех, у кого игрушками в детстве был нож и окровавленный кусок шкуры и у которых нет ничего, кроме правды и осознания своей принадлежности к религии ислам. Эти необразованные мальчишки с их необразованной правдой отправили на свалку истории самое мощное государство, которое когда-либо было создано.
И готовы действовать дальше…
Еще дальше какая-то женщина идет, склонив голову с каким-то мешком. Паранджи нет – значит, рабыня. Грязные светлые волосы… не хочется даже думать о том, как она сюда попала и что ее ждет.
Темнело.
Не думать ни о чем, кроме задания. Принимать все как оно есть. Не пытаться изменить то, что ты не можешь изменить.
Не думать ни о чем.
Слушать песню. Да, слушать песню, в которой все – и бесконечные пространства России, и плач этого народа о сотнях лет тяжелой жизни. Да, фортуна к русским никогда не была благосклонна. Мы, те, кто каждый год собирается на побережье Франции и вспоминает высадку и день Д, как-то забываем тот факт, что из пятерых погибших на фронте солдат Гитлера четверо были убиты именно на Восточном фронте. Но мы не просто забываем об этом – мы сознательно забываем об этом, потому что в подсознании у нас намертво засело: русские – опасные дикари. И подсознательно мы приходим к выводу: хорошо, что эти два дикарских народа, русские и немцы, перебили друг друга. Хорошо, потому что это дало нам, англосаксам, господствовать над миром.
Так, да?
Только вот что-то не похоже на господство… господа не пробираются втихаря по улицам, надев на себя одежды своих врагов.
Не думать ни о чем. Песня. Слушать песню.

Время прошло, повзрослел мальчуган. 
Мать вся в слезах, бесшумный перрон. 
Девчонка прижалась к его губам, 
В армию уезжает он. 
“Да вы не волнуйтесь милые, 
Время пройдет, и я вернусь домой. 
Я тоже хочу попробовать, 
Как одуванчики летят над землей!” 

– Пятерка, дорога впереди заблокирована, надо объезжать.
– Понял тебя, понял.
– Ухожу влево.
Что там за митинг? О чем митингуют эти люди? Чего они требуют?
Что они вообще могут требовать?
Машины сворачивают в проулок. Здесь намного опаснее – возможности для маневра нет никакой, с крыш с ними можно покончить несколькими гранатами. Когда он начинал в Ираке – о том, что на патруль собираются напасть, они узнавали очень просто. Если по крышам бегут люди, значит, впереди беда…
Он вспомнил своего первого сержанта… Нед Перкинсон – его «Лендровер» потом подорвался на фугасе, он ушел из армии, поступил в полицию – потом ушел и оттуда. В конце концов его тело обнаружили в Темзе с ножевыми ранениями, дело так и не было раскрыто. Однажды Гиллиган, этот пай-мальчик из Лондона, после очередного патрулирования, стаскивая с себя пропыленный и пропотевший Оспри, задал вопрос: «Сэр, а когда это кончится?» Сержант сплюнул и сказал: «Хрен, сынок, это никогда не кончится, это будет распространяться».
Этот разговор стал стартовой точкой его решения отправиться в Северный Уэльс и попробовать пройти отбор в Полк. Просто потому, что он видел – это и в самом деле распространялось, и кто-то должен был это остановить.
– Уходим направо. На дороге чисто.
– Понял тебя, направо…
Машины снова сворачивают.
Эта улица тише той, по крайней мере она не торговая. Сплошная линия высоких бетонных, кирпичных, глиняных заборов – можно закрыть глаза и подумать, что ты в Кабуле, но в Кабуле нет столько высотных зданий, его застраивали не русские – это русские с их вечной тягой к коллективизму строят один большой общий дом вместо нескольких небольших. Странно… у русских громадная страна, первая в мире по территории, но они все время жмутся друг к другу, в то время как у англичан всего лишь маленький остров, но у них даже в многоквартирных домах делается большая галерея и в каждой квартире – отдельный вход, англичане не могут без приватности. Странные мы все-таки люди. Что англичане, что русские. Очень странные.
Не вписывающиеся в стандартизированный мир.
У забора стоит машина… сначала изрешеченная, потом пожранная огнем и изоржавевшая. Никто ее не убирает. Всем плевать. Плевать и на то, что они живут как в девятнадцатом веке, хотя на дворе двадцать первый.
– Англичанин? Дальше куда?
– Сейчас…
Они сошли с маршрута. Надо свериться с навигатором.
И слушать песню…

Мужчиной стал он в армии, 
Взгляд смелый и руки сильные. 
С бесстрашным взором прыгал он 
Решительно в бездну синюю, 
Но купол однажды подвел его, 
И, вылетев, стропы запутались, 
А запасной он открыть не смог, 
Упал парашют, укутался… 

– Объект находится вот в этом здании. Высотное здание, круглое, шестнадцать этажей, район Сино. В здании есть снайперы, вся улица простреливается ими. Мы предполагаем, что объект находится на втором этаже.
– Предполагаете?
– Мы просканировали дом и прослушали кое-какие переговоры. На первом и втором этаже – наиболее удобные помещения, торговые. Те, что вверх – они жилые, используются только для постоя и еще снайперами. Первый и второй этаж – надо зачистить всплошную.
Снимок с беспилотника попал в руки к русскому командиру десантников.
– Это что?
– Бывший торговый центр. Недостроенный. Двенадцать этажей, тринадцать, если считать полуподвальный. Полностью занят противником.
– Сколько?
– Семьдесят-восемьдесят духов. Вот тут, как вы видите, стоянка машин. Три вооружены пулеметами.
– Удар наносится по этому зданию?
– Да, мы дадим целеуказание для вашего бомбардировщика.
– Как мы сможем быть уверенными в том, что объекта там нет?
– Очень просто. Состоится звонок, мулло Абдулло попросят пригласить к телефону объект, чтобы убедиться, что он жив. После чего мы выдвигаемся и начинаем работать.
– Когда именно?
– Когда станет понятно, где именно находится объект. У нас есть два варианта. Первый вариант – он находится в здании торгового центра, его выведут на разговор и потом поведут обратно. В этом случае, мы вступаем в игру, когда объект будет на улице. Снайперы убирают охрану, затем вместе с пулеметчиками обеспечивают подавляющий огонь и закрывают зону операции. Мы подходим, забираем объект – бинго, начинаем фазу отхода. Если объект содержится в высотке – тогда все сложнее, придется ее зачищать.
Русский покачал головой.
– Вместе с вами у нас общие силы – тридцать два человека. Не забывайте – бомбардировщик нанесет удар по торговому центру, значительная часть боевиков будет ликвидирована там. Остальные деморализованы. Стоянка тоже будет уничтожена.
– Изоляция периметра?
– Также силами вашей авиации. По возможности – нашими пулеметами и снайперами. Как насчет отхода?
Русский достал свою карту.
– Вот сюда. По проспекту Рудаки – в горы. Вот эти посты будут уничтожены бомбардировкой, они нам не помешают. Отсюда нас заберут вертолеты.
– Что, если посты будут активны?
– У нас в каждой машине – по управляемой ракетной установке. Справимся даже с танками.
– А если будет повреждена дорога?
– Пойдем в объезд. У нас проходимые машины. Могут и эвакуировать отсюда, но это – крайний вариант. Много ракетчиков.
– Вертолеты точно будут?
Русский легко выдержал нехороший взгляд англичанина.
– Да. Будут. Если даже эвакуация по каким-то причинам сорвется, мы уходим в горы. Фанские горы, это Памир. Мы сможем продержаться там сколько нужно, у меня в отряде два проводника, знающих горы и местность. Они тут выросли…

Я был жив.
Это было чудом само по себе, но я был жив.
Меня содержали в каком-то помещении, с голыми стенами и бетонным полом и потолком, мне кажется, это было что-то недостроенное, здание… может, бизнес-центра или отеля. На Западе для таких объектов было название – плаза. «Садыкала-плаза». Звучит?
Очаровательно просто…
Меня два дня не кормили – и только на второй день два бородатых моджахеда принесли мне похлебку. Они были грамотными и знали, что к чему – не уходили, пока я ел, и пока я ел, один стоял вплотную, а другой – у двери, прикрывая первого. Когда я поел, они помыли посуду и удалились…
Ночью было холодно, а днем – теплее, но ненамного. Я слышал шум машин, крики «Такбир», «Аллаху Акбар!», «Шариат зиндабад» – что значит «да здравствует шариат» и означало, что в банде есть афганцы. Я слышал выстрелы, но это были не звуки боя, просто проверяли оружие или салютовали чему-то. Я чувствовал дым костров и обонял запах жареного мяса. Зачем меня здесь держали, я не знал, может, для отчета перед какой-нибудь комиссией из Халифата.
Так прошло еще какое-то время, а потом дверь открылась, и я увидел сначала мулло Абдулло, а следом за ним зашел не кто иной, как Майкл О’Брайен. Да-да, тот самый – отступник из 22САС. Который пытал Герта Роу на пароме током.
О’Брайен был одет в старый тропический камуфляж морской пехоты СССР, так называемый «дубок», который в большом количестве производился на фабрике в Узбекистане, пока все не пошло кувырком, в черных очках, с окладистой бородой. Он был похож на моджахеда, кем по факту и являлся. На груди у него висел короткоствольный автомат.
О’Брайен внимательно посмотрел на меня… потом бросил одно слово:
– Он.
– Хвала Аллаху, – сказал мулло.
Значит, за меня назначена награда. И немалая.
Не спрашивая разрешения, О’Брайен подошел ко мне, со злостью пнул ногой. Потом – еще раз. По почкам он не попал… но в таком состоянии мне и этого хватит.
– Иншалла, уважаемый Рахмон, – сказал мулло, – прошу вас к столу…
Один за другим, мулло и британский предатель, а за ними и охранники вышли из моего временного пристанища. Лязгнул замок…
Я какое-то время лежал, пережидая боль… потом стало немного полегче, и я повернулся. И замер. Прямо у меня перед носом было что-то небольшое, тусклое…
Бритва!
Это был подарок.
Такое тоже бывает в этом удивительнейшем из миров. Майкл О’Брайен, сержант британской армии, ставший изменником, предателем и исламским экстремистом, понимал, что никогда не станет своим в этом мире – и они ему тоже были чужими. Он знал правило: окажи услугу, и завтра кто-то окажет услугу тебе. Или наши кривые пути-дорожки опять столкнутся, только на этот раз я ему буду должен.
За бритву, которую он оставил на полу.
Ну, что ж. Спасибо тебе, Майкл О’Брайен, британский изменник и ренегат. Настанет время – и я отдам тебе долг. Но не обещаю.
Потому что все – в руках Аллаха.
Темнело…
Темнеет здесь быстро, а ночь здесь – это не время отдохновения. Это время, когда Аллах не видит, что ты творишь…
Два смешанных отряда, русских и англичан, быстро собирались. Подгоняли амуницию и снаряжение, заодно можно было еще раз оценить друг друга… может быть, им еще придется схлестнуться по-настоящему. Англичане ради секретности пользуются обычными «АКМ», только с глушителями, прицелами, которые снимаются и надеваются по необходимости. У русских более современные модели, часть – девятимиллиметровые – это гибридный патрон с очень тяжелой пулей, бесшумный. Дальше двухсот не получается, но до двухсот – патрон точный, бесшумный и сокрушительный.
У англичан лучше снайперы – и оружие, и подготовка, и экипировка. 22SAS с самого начала имел сильную снайперскую школу, именно они придумали помещать на цевье небольшие кнопки, снайпер нажимает их, когда может стрелять, – и таким образом координатор без запросов по рации каждую секунду видит, кто из снайперов готов стрелять, а кто нет, решение может быть принято мгновенно. У русских сильны пулеметчики, русская школа использования пулемета лучшая в мире, мало кто понимает, насколько далеко русские продвинулись в тактике использования пулеметов. Пулемет «П10» – в который раз модернизированный «калашников» со странной, но очень удобной схемой «полубуллпап», легкий, удобный в удержании, очень мощный. В 22SAS – в штурмовых миссиях один пулемет положен на двух бойцов, но это пулемет не винтовочного калибра. Русские используют пулеметы винтовочного калибра как штурмовые, пулеметчик перемещается вместе с мелкими группами бойцов и обеспечивает все их действия. Русские используют пулемет для подавления противника, в лесу или в городе, часто неприцельным огнем, используют его для прикрытия маневров, на всех стадиях атаки, частично замещают минометный огонь и авиаподдержку. В 22SAS пулемет винтовочного калибра используется в основном со станка, и пулеметчики не имеют и десятой доли такого опыта, как русские. Роу понимал, что такое использование пулемета русскими возникло из-за проблем во взаимодействии с бронетехникой и авиацией, для регулярной армии это не решение, но вот для спецназа – самое то.
Русские стратегические бомбардировщики нанесут удар по выбранным в городе целям, из них только одна будет подсвечена лазерами, остальные – выбраны по данным разведки и спутниковым снимкам. После завершения операции русские вертолеты вывезут их домой.
– Босс…
Это Мак, снайпер. Один из ключевых игроков в игре.
– Чего тебе?
– Я поговорил с парнями. У многих отцы и деды воевали в Афгане.
– И что?
– Босс… провалиться мне на этом месте… мы несколько десятков лет боролись друг с другом. За что? За то, чтобы было вот это? Вот, б… это?!
Да. За это. Вот за это. Роу, сам проварившийся в этом котле без малого тридцать лет, понимал – если любого британского солдата спросить, почему Россия враг, он не ответит. Но они ведут тайную войну вот уже много веков.
Вопрос – ради чего?
– Англия сильна традициями, Мак. Вражда с русскими – одна из наших традиций. Только и всего…
– В ж… такие традиции, – угрюмо сказал снайпер…

– Внимание… по фронту.
Твою же мать. Как говорят shit back quick, дерьмо возвращается быстро. Операция, продуманная до мельчайших деталей, может развалиться в несколько секунд – и дальше ты уже не выполняешь миссию, а пытаешься собрать осколки того, что осталось…
– Черт…
– Свернуть некуда.
– Готовность! По сигналу – сдаешь назад!
Они были одеты как моджахеды и вооружены как наркоторговцы, но это ни хрена не значило в разговоре с местными ублюдками. Они знают, кто, где родился, в каком кишлаке живет твой дедушка и с кем твой папа ел барана несколько лет назад. Ты этого, соответственно, не знаешь.
– Павел, командование на тебе. Резко назад…
– Что?
Моджахеды были совсем рядом. И у них был старый бронетранспортер, перекрывший улицу. Проверять, боеспособен ли он, не было никакого желания. Ходовая часть может быть полностью убита, но пулеметы при этом – работать.
Семеро. Это только пока. Сколько-то еще в БТР и в окрестных зданиях. Хорошо, что темно, и хорошо, что костер горит справа, а не слева от машины.
На рывок. Его так учил полковой сержант Том Биглоу. В подростковом возрасте он был в банде грабителей и скинхедов, грабивших арабские лавки, и едва избежал тюрьмы. Он учил их – каждый народ силен своим, и не стесняйтесь своей силы. Англичане сильны тем, что умеют пробить неожиданный, быстрый и сильный удар в челюсть. Так и делайте, если видите, что без драки не обойдется. Бейте в челюсть…
Как только до моджахедов и БТР осталось ярдов десять – Роу открыл дверь, скупым, профессиональным движением выпал из машины и открыл огонь из иранского полуавтоматического СИГ226 с глушителем…
А сильная сторона 22SAS – пистолетный огонь в движении. Это их козырь. Еще в шестидесятые капитан, впоследствии – генерал, сэр Питер де ла Бильер – в еще британском Йемене собрал команду пистолетчиков полка. Они использовали метод, названный кили-мили – атака змеи на местном наречии. Быстро выхватить уже взведенный «Браунинг ГП-35» из-под местной одежды и выпустить все пули по целям прежде, чем откроют ответный огонь. Стремительная пистолетная атака на ограниченной дистанции вместо использования винтовок и пулеметов, практически исключающая случайные жертвы, заложила основы лучшей в западном мире школы ликвидации террористов, захвативших заложников. Такие команды, как ГСГ-9 или Дельта Форс, во время своего становления посылали офицеров в 22SAS на практику, фактически все группы первого уровня в западном мире – дети или внуки Полка. Полк стоял у основ спецназа практически всех африканских и восточных стран прозападной ориентации. Только на постсоветском пространстве их влияние всегда было минимально – там спецназ имеет своим «родителем» русскую «Альфу». 
Моджахеды, как он и предполагал, к произошедшему не были готовы, и его активность поломала им весь сценарий «досмотра». Двое стояли буквально плечом к плечу там, где должна была остановиться первая машина, – и он застрелил их, выпустив несколько пуль в максимально быстром темпе. Третий стоял немного поодаль, он выпустил в него четыре пули. Остаток магазина он выпустил влево, лежа на боку, и, как только затвор застыл в заднем положении, перекатом ушел из освещенной костром зоны в темноту…
Застрочили автоматы – справа вверху и слева. Шевельнулась башня БТР… или ему так показалось…
Твою же мать… 
Бросив идею с перезарядкой пистолета, он достал из подсумка нечто вроде гранаты, только больше по размеру раза в два. Активировав, он бросил «гранату» в БТР…
Это была не граната, а «липкий» заряд. В основе его была малая магнитная мина, используемая боевыми пловцами, 22SAS, участвовавший в боях в Сирии и Ливии, на основе этого опыта попросил вернуть в состав своего снаряжения противотанковые гранаты. Война в арабских городах, в узких улочках выявила необходимость в противотанковом средстве самого ближнего боя и одновременно слабые стороны прославленного «РПГ-7». В стесненной городской застройке боец с «РПГ-7» не мог развернуться, он постоянно должен был смотреть, что находится за спиной, если реактивная струя ударяла в стену, ожоги получал и он сам, и весь его джамаат, огонь нельзя было вести из закрытых помещений. В то же время чаще всего устаревшие советские танки слабо поддерживались пехотой, и часто возникала возможность, когда смелый боец мог подобраться к танку вплотную, прикрепить взрывное устройство, бросить его на крышу проезжающего танка с крыши или из комнаты соседнего дома… короче говоря, нужно было что-то вроде противотанковых гранат времен Второй мировой. Поставщики разработали взрывное устройство, которое при броске примагничивалось к броне, после чего следовал подрыв. Причем устройство могло примагнититься любой стороной, оно было выполнено в форме октаэдра, а боевой заряд внутри с зарядом простой взрывчатки или кумулятивным зарядом автоматически поворачивался в нужную сторону, чтобы обеспечить правильный, направленный подрыв…
Брошенный им заряд примагнитился правильно, где-то в районе башни. Хлопнул заряд, БТР вышел из строя, а в его сторону открыли огонь. Он перекатился еще раз и привел в боевую готовность автомат. Но больше по нему огонь не вели. БТР тоже молчал. Группа подавила противника огнем с двух машин – у них было два русских пулеметчика, и этого было вполне достаточно.
Все?
Нет, не все…
Ракета откуда-то справа, с крыш, пролетела в сторону машин, прямо над ним, оставив над головой серый шлейф и запах гари. Рвануло.
Аллаху Акбар… 
Он спрятался за дерево, посмотрел вперед… ни хрена толком не видно, несмотря на монокуляр на каске.
– Красный один красным – где вы?
– Красный три… – раздался голос русского, – мы в сотне метров за вами…
– О’кей, двигаемся. БТР уничтожен…
Решение было ошибочным. Как только машины приблизились, гранатомет и пулемет ударили слева, с крыши. Их сбили, но головная машина была подбита, у них появился убитый, и это не говоря о том, что дальше, по улице, появились вооруженные боевики.
Роу вышел на связь с центром управления, располагавшимся в воздухе, на самолете управления, распределяющем цели среди бомбардировщиков.
– Боссмен, здесь Красный главный, как слышите…
– Красный, подтвердите отметку два.
– Боссмен, отметку два подтверждаю. Мы попали в засаду, одна из машин выведена из строя, продвигаться дальше не можем…
– Красный, мы видим вас. У точки один проблемы, мы переключились на аварийный план. Повторяю – аварийный план активирован. Молот один пробьет вам коридор, будьте готовы к движению, как поняли?
– Вас понял, ждем Молот!
Роу взаимодействовал с тяжелыми штурмовиками всего один раз – в Пакистане. У Великобритании их не было совсем, были только американские, и американцы использовали их ограниченно после того, как у моджахедов появились ПЗРК. Тяжелый штурмовик – это здоровенный транспортный самолет, набитый пушками, стреляющими вбок, ракетами и планирующими бомбами. Американцы ставили на самом тяжелом варианте 105-мм гаубицу, 40-мм и 25-мм пушки, но потом сделали ставку на ракеты и малогабаритные планирующие бомбы – на варианте Ghostrider из пушечного вооружения была всего лишь одна 30-мм пушка. Он мало что помнил про русский вариант тяжелого штурмовика – кажется, они использовались на Кавказе под самый конец, и пушечное вооружение их было намного мощнее…
– В машину! Сейчас подойдет Молот!
Пока они перегружали то, что можно было перегрузить в непострадавшую машину, один из русских, лежа у носа БТР, отстреливал моджахедов из бесшумной снайперской винтовки русских… «Вал», кажется, называется. Когда впереди рвануло, да так что пыль поднялась выше крыш домов – он вскочил в кузов последним, показал пять пальцев.
Пятеро. Аллаху Акбар… 
Синяя группа подоспела первой, но проблем уже было – не расхлебать…
Духи находились в недостроенном высотном здании гостиницы, они заняли оборонительные позиции и обладали… по крайней мере… четырехкратным численным превосходством. Между их позицией и зданием, где держат заложника, была улица, простреливаемая насквозь, навылет, без каких-либо вариантов и шансов. К тому же она с двух сторон была перегорожена баррикадами из горелых машин – и быстро подскочить к самому зданию на джипе было невозможно. Сама тактическая обстановка лишала их преимуществ в виде тепловизоров, глушителей и лучшей подготовки – тут просто трудно не попасть…
Решение пришло мгновенно – русский похлопал по плечу своего снайпера, и тот куда-то рванул. Склонился к англичанину.
– Глаз отработает по целям. После чего рвем вперед. Вон там, двумя группами! Пулеметы прикрывают!
– Здесь нет позиции для снайпера.
– Он найдет…

Снайпер начал работать из своей бесшумки. Непонятно, чего он добился, но боевики открыли беспорядочный огонь из здания, тем самым… проявив себя.
– Лось, Дуло – на прикрытие! Остальные – вперед!
Роу понял, что русский – конченый псих, но тут заработали непрерывным огнем два пулемета, подавляя огневые точки в здании – и он сам побежал вперед. И, прежде чем понял, какой это… он оказался рядом с русскими за бетонной клумбой, по которой вели огонь сразу несколько автоматов. За ней можно было сидеть, пригнув голову, от пуль сыпалась бетонная крошка и пыль.
– Все целы? – проорал Роу своим.
Словно отвечая, из отеля открыл огонь до этого себя не проявлявший крупнокалиберный пулемет.
– Ложись!
Где-то дальше по улице загремели артиллерийские разрывы – тяжелый штурмовик был здесь, он, видимо, расправлялся с теми, кто идет на подмогу. Но здесь штурмовик был бессилен – чертова «Опасная близость».
– Глаз, какого х…
Непонятно, что ответил снайпер русских, но пулемет замолк.
– Вперед!

Первая пуля попала в Роу на середине улицы, в центр груди, вторая – в колено. Колено было защищено держащим «АК-47» наколенником. Пулю наколенник остановил, как и было предусмотрено его разработчиками, но удар по колену пулей есть удар по колену пулей. Роу упал, и если бы не бежавший сзади русский, скорее всего, так бы и остался лежать на земле, на разбитом асфальте. Но русский подхватил его, и вместе они добежали до бетонных клумб на входе в адрес. От них до входных дверей было десять ступеней, потом еще три больших.
Эти ступени и спасали их от огня с этажей высотки. Огонь шел волнами, то утихал, то начинался вновь. Было непонятно, сколько людей в здании, но их было никак не меньше сотни. Загорелась одна из машин, высветив вход неверным, обманчивым светом пламени…
В темноте раздался дикий, парализующий душу вой, похожий на волчий. Так местные душманы издревле кричали перед нападением из темноты, чтобы парализовать волю противника. При нападении на караваны.
Кто-то рядом кричал.
– Молот, я Красный два, запрашиваю огонь в опасной близости, повторяю – огонь в опасной близости, по маяку, как понял…
Роу сменил магазин в автомате… он не знал, сколько там осталось, но свежий при штурме не помешал бы. Сожрал болеутоляющее – у него было мгновенного действия, и он держал две таблетки в кармашке на перчатке, как его научил один из мастеров своего дела в учебном батальоне Полка.
С неба просверкнуло, и молнии ударили совсем рядом, взметнув бетон. Тридцать миллиметров или даже пятьдесят семь – на некоторых китайских самолетах именно пятьдесят семь – основной и единственный артиллерийский калибр. Несколько артиллерийских снарядов ударили совсем рядом, взметнув в воздух куски бетона и скрывавшихся за укрытиями боевиков. Поднялись тучи пыли, пылью накрыло их…
– Вперед!
Теперь Роу шел за русским, он едва не упал в свежую воронку от снаряда – та ощерилась оскалом рваной арматуры и только и ждала неосторожного. В пыли через очки ночного видения он увидел скомканную человеческую фигуру у воронки и машинально выпустил в нее две пули, потому что своим он быть не мог – не было тут своих. Потом он стукнулся плечом об обгрызенную пулями бетонную колонну и понял, что они заняли очередной рубеж – теперь это стена комплекса и вход в него. Русские меняли магазины, а он, чтобы подавить возможное сопротивление внутри, высадил остатки своего, дернул чеку гранаты.
– Граната!
Внутри просверкнуло, и русские – у них уже каким-то образом оказался тяжелый щит – двинулись внутрь штурмовой колонной…

Как я остался жив? Волей Аллаха, друзья мои. Волей Аллаха.
Как только я оказался обладателем бритвы, которую мне любезно оставил О’Брайен, передо мной встал выбор. Или вскрыться, потому что я прекрасно знал, что меня ждет, попади я в руки багдадских палачей, отрезание головы на камеру – еще детская забава. Или использовать то, что у меня есть, и драться.
И я выбрал второе. Хотя на этом пути мог потерпеть неудачу и снова оказаться перед перспективой отправки в Багдад – уже без бритвы.
Я не питал иллюзий – один я ничего не сделаю. Их тут только в здании несколько десятков как минимум, а в округе – целый город к их услугам. И, значит, даже если мне удастся добыть автомат, я все равно умру. Плевать. Я умру, но в последний раз внесу свой маленький и невидный вклад в Победу. В нашу Победу. Даже если мне удастся убить одного, счет будет равный. Двоих – уже в мою пользу. А больше – и того лучше. Чем больше я их убью, тем меньше сможет пойти в очередной джихад на север, на мою страну, тем меньше их будет убивать русских… да и просто нормальных людей, тем меньше будет детей, которые на вопрос, кем ты хочешь стать, с гордостью отвечают: «Шахидом на пути Аллаха». Они тоже должны нас бояться. Должны понимать, что мы не сдадимся, не покоримся. Что любой из нас готов умереть, но забрать с собой как можно больше врагов.
Мы их боимся. Боимся их дикости, их жестокости, их убежденности в правильности того, что они творят. Так пусть и они боятся нас.
Только так будет обеспечен мир. Равновесием. Равновесием страха…
И с этой мыслью я подобрал бритву и начал, разрезая в кровь пальцы (невлашные – так говорила моя бабушка, заставшая куда лучший и справедливый мир), резать толстую веревку, которой связали руки. И разрезал – но не до конца, оставил тоненькую нить. Потом подумал и разрезал полностью, потому что без свободных рук я не мог освободить путы на ногах. Разрезал и их, но не до конца. Облизал с пальцев кровь…
Моим планом было наброситься на них, когда они принесут мне еду, но жизнь решила, как всегда, по-своему…
Ближе к ночи началась стрельба. Сначала – одиночными, хлесткими выстрелами из окон, потом пошла настоящая лавина огня. Кто в кого – непонятно, но враг моего врага, мой друг, и мне надо было быть готовым изменить план. Поэтому… я рванул путы на ногах и занял позицию у закрытой двери. Пока есть возможность… – стал разминаться, делать гимнастику на руки. Все-таки затекло очень сильно, я был не в лучшей форме…
Загрохотала артиллерия… это были не гаубицы – но все же артиллерия, гулкие и частые разрывы. Это уже что-то новое.
Потом шарахнули по зданию, я прижимался к стене и потому почувствовал, как едва уловимо дрогнуло. Не знаю, что это было, но в моем положении все к лучшему…
Потом я услышал, как торопливо открывается дверь…
Боевик был один, и я держал бритву в зубах, а руки были свободны. Бить я не мог – не в том состоянии, – поэтому рванул на себя, перехватил. Бритвой резанул как мог и по чему мог, получилось то ли по плечу, то ли по шее. От боли боевик дернулся, и мне это дало возможность окончательно завершить дело, сломав ему шею.
Счет равный…
У него был автомат. Самый обычный, дешевый, скорее всего, китайский – на сленге контрактников их звали Усама – укороченный ствол, кое-как сваренный приклад, дешевое дерево и лак как соплями намазанный. Но Михаил Тимофеевич Калашников создал такое оружие, которое даже таким – будет стрелять.
Я сорвал с трупа дешевую разгрузку и накинул ее на себя. На бронежилет рассчитывать не приходилось. Магазин был полон.
С именем Аллаха. 
Выглянув, я увидел, что нахожусь в одном из боковых помещений какого-то большого, недостроенного здания – были только голые стены, и все. С моей точки было видно большую, широкую лестницу без перил.
Внизу шел бой. Это было отлично слышно.
И рано или поздно тот, кто послал боевика за мной, убить или привести, задастся вопросом, почему он до сих пор не вернулся.
И я не видел, что находится за мной, – коридор шел дальше, и я не мог видеть, кто там есть…
Внизу загремели автоматные и пулеметные очереди, огонь был такой плотности, что не только отдельных выстрелов не было слышно – нельзя было понять, сколько стволов работает. Взорвалась граната, а потом я увидел, как по лестнице наверх со стрельбой отступают боевики. Их очень плохо было видно – ночь, пыль, дым, но какой-то свет все же был, да и вспышки на автоматных стволах отлично были видны.
Надо было решать. С моей позиции у меня были возможности, я нажал на спуск – и автомат загрохотал, поливая огнем лестницу.
Кто-то заорал, кто-то открыл огонь в мою сторону, а у меня, как назло, задержка, я спрятался за стену, достал магазин, передернул… не оружие, а дерьмо. Вставил новый магазин – как раз в этот момент бросили светошумовую, и мне повезло не попасть под ослепительную вспышку, лишающую зрения как минимум на полчаса. На сей раз я лег на пол, выкатился в проход и угадал – боевики, дезориентированные вспышкой, отступали наверх, но открыли огонь выше, на уровне груди взрослого человека, а я смел их с пролета длинной очередью на весь магазин. И ушел на перезарядку.
Задержек больше не было, дешевая деревяшка почти не защищала от жара раскаленного ствола, но это был лучший в мире автомат, хотя бы потому, что он был между мной и смертью…
Третий магазин. И последний. Здесь небогато живут, и потому стандартная выкладка пехотинца – восемь картриджных или двенадцать кейсовых магазинов – здесь роскошь.
Надо валить. В любой момент мне могут сюда в помещение гранату закинуть. И подойти с тыла. Мое помещение было первое в череде таких же, двери выходили на длинный коридор. Из этих дверей мог появиться кто угодно.
Надо было перебегать либо вперед, либо назад. Но впереди было трофейное оружие и выход. А сзади было непонятно что.
Решившись, я перебежал вперед. Сзади никого не было – на мое счастье, – а впереди на широких лестничных пролетах лежали тела бородатых. Возможно, кто-то из них был жив. Но это было не главное – в высоченные, никогда не знавшие стекла оконные проемы светила луна, и в ее свете я увидел посреди черной крови и белых тел валяющийся на полу пулемет…
И в этот момент понял, что выберусь…
Я поднял пулемет и, улучив момент, открыл огонь по тем, кто был внизу и кто был виден через широченный лестничный пролет. Потом бросил пулемет и подхватил еще один автомат. Следующий раз, когда я высунулся, увидел ослепительный свет Снежной королевы…
– Русский, – заорал я, – е… твою мать! Е… твою мать!
Так – матом – мы опознавались во время Третьей мировой.
Меня не застрелили сразу. Крикнули, «руки!» – и я поднял руки. Штурмовая группа поднялась наверх, потом кто-то крикнул: «Friendly!» – и я увидел Роу. Он хромал, но выглядел бодрым и деятельным со своим «калашниковым».
Тут по нам открыли огонь откуда-то сверху, и я в тот момент и получил ранение. Глупое – отрикошетило в ногу, – но все же ранение…
Надо было продолжать зачистку.

И еще сдерживать тех боевиков, которые подходили с разных сторон, обстреливали здание или пытались прорваться.
Я нашел целых два трофейных пулемета «ПК» и китайский «Миними» – и, установив оба на разных огневых позициях, работал то с одного, то с другого. В рану на ноге сыпанули целоксом и залили жидким бинтом – ничего хорошего, но, по крайней мере, можно было сражаться. Под утро я получил еще одно ранение, осколками от гранатомета, – вылечили так же. Ранены были почти все в группе.
Нас поддерживал тяжелый штурмовик, и без его артиллерии, которая работала всю ночь, мы ни за что не удержали бы здание. А утром появились вертолеты…
Угловатые, с гроздьями ракет на подвеске, вертолеты-дроны заходили первыми, они шли со стороны Душанбинки, щедро разбрасывая горящие шары тепловых ловушек. Навстречу им потянулись дымные следы ракет, управляемых и неуправляемых, дроны маневрировали, просчитывая траекторию ракет своим холодным электронным разумом. Один не вылавировал, полетел вниз, уже там, на земле, расцвел горящим цветком, подорванный системой самоликвидации. Остальные били по земле ракетами и многоствольными пулеметами, не боясь никого и ничего. Потому что были машинами…
Потом появился грузный «Ка-100», до боли знакомый летающий вагон в сопровождении двух юрких и вертких «Ка-60» в пилотируемом варианте. Пока боевые вертолеты наносили по Садыкала удар за ударом, встав в карусель, транспортник пошел к нам – он лишь ненадолго застыл в воздухе, чтобы мы успели пристегнуться к двум спущенным вниз тросам. Потом вертолет пошел выше и правее, унося нас домой…
Все было штатно, до обыденности штатно, как и должно было быть в армии. Спецназовцы ПСС лебедками приняли нас на борт, вертолеты уходили в сторону Памирского хребта – и горы уже были видны в откинутой хвостовой аппарели. Кому-то оказывали помощь прямо на полу… а я поймал за рукав проходящего мимо сержанта, спросил.
– Спутник есть?
Он кивнул, протянул кирпичик телефона и пошел дальше. А я, ни на что не надеясь, набрал знакомый номер. И номер ответил.
– Ас саламу алейкум, друг мой, – сказал я.
– Ва алейкум, – кристально чистый эфир донес знакомый голос друга. Бывшего друга.
…
– Извини, приветствовать тебя как мусульманина я не могу. Ты и сам это понимаешь.
– Да, понимаю…
Я помолчал и сказал.
– Ты опять всех предал:
– Аллаху Акбар, – коротко сказал амир Ильяс.
– И что это значит? Что значат для тебя эти слова? То, что можно предавать, лгать, изворачиваться. Убивать, наконец? Что они для тебя?
Ильяс помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил:
– Нет Бога кроме Аллаха, и только в Аллахе – наше спасение. Я черпаю свою силу в Аллахе, и у меня нет ничего, кроме того, что дано самим Аллахом.
– Слишком много Аллаха в одном предложении, – перебил я.
– Дослушай. Моя религия – ислам, моя цель – таухид. Эта цель оправдывает все, и ради нее… можно пойти на все. Нет никакой другой веры кроме ислама, и нет никакой другой цели кроме этой. Если мы слабы – Аллах дает нам силу. Даже вашими руками. У нас не было оружия, связи… когда я только начинал готовить своих бачей – воинов… у меня не было ничего. Но сначала… Аллах послал мне одного неверного – он сказал, что он мусульманин, но это не так, в нем нет настоящей веры. Он убийца из Китая, который думает, что он мусульманин…
– Где он? – снова перебил я Ильяса…
– Не знаю. Ходят слухи, что он попал в яму где-то в горах. Если я его найду – то убью.
– Оставь его мне.
– Извини, не могу. На наших землях – только наш суд. А потом… пришел Ильяс и дал деньги. Пришел ты – и дал связь, силу и опыт. Поистине, удивительно положение верующего – все ему идет во благо.
Ильяс расхохотался.
– Помнишь мой вопрос на улице?
…
– Ты так представлял себе совершенство таухида? Куда ты ведешь людей? Если слепой ведет слепого, оба упадут в яму. А ты не слепой – ты просто злодей.
– Аллах открыл мне глаза. Наше поражение – в нашем маловерии. Сейчас все зло и харам существуют на земле только потому, что помимо земли, где установлен таухид, существует и земля, где господствует куфар и злоумышляют против правоверных. Те из нас, кто возвысился и забыл путь, по которому они должны идти, – их сбил с пути шайтан. Но смог он это сделать только потому, что на земле еще существует куфар. На нашей земле выращивают героин, но это только потому, что он нужен кяфирам – не будет кяфиров, не будет и героина, я установлю смертную казнь за выращивание и употребление наркотиков, и ничего не будет. Наши отступники торгуют людьми, как скотом, обращают в рабство таких же правоверных только потому, что существует спрос на дешевые товары, и вам плевать на то, что они произведены руками рабов. Не будет спроса – не будет и товара, не будет рабства. Наши злодеи и отступники лихоимствуют и купаются в роскоши, в то время как умма живет в нищете только потому, что есть вы, с вашими дорогими машинами, дорогими домами, долларами, юанями, рублями. Когда на всей земле воцарится совершенство таухида – не будет и ничего из этого. Есть только один путь – путь Аллаха. Быть угодным Аллаху – вот единственное, чему я верен.
– А как же Ислам, а? Ильяс? Ты хочешь сказать, что он и другие из Папа… согласятся жить, как ты? Жить в пещере, молиться Аллаху, готовить воинов для жертвенного костра? Ты спросил их об этом?
– Хорошо, что ты спросил об этом меня, ибо ты считаешь меня несправедливым, а я не таков. Ты произнес свидетельство всего лишь месяц назад, а они правоверные с рождения – но и ты, и они неверные. Они даже хуже тебя, потому что ты принял ислам, но не впустил Аллаха в свое сердце и не подчинился ему, а они правоверные с детства, но забыли Аллаха и вышли из ислама. Мои люди… уже ведут штурм их гнезд в Папском районе, и скоро все будет кончено. Что же касается Ислама, то мы принесли его Аллаху. Он… хуже любого неверного.
Ну, вот и все…
Совершенство таухида во всем его величии.
Ошибка моя. Я во всем виноват. Я не понял разницы.
Ислам родился и вырос в Бейруте, самом космополитичном городе Ближнего Востока, и ислам окружал его с детства, он был элементом обыденности и не нес в себе никакого откровения. Он был потомственным ростовщиком, одним из тех, кто подстроился под запреты шариата и создал исламский банкинг, то есть систему, которая формально не нарушает ссудный процент, но, тем не менее, таковым является. Он никогда не верил в Аллаха, потому что это было слишком обыденно – верить в Аллаха. А он был человеком необычным. Амир Ислам был человеком тем, что опрокинул старый мир, сделал то, что не удавалось до того никому. И в новом мире он не пропал, он выжил, он не стал простым бесправным купцом, жирной овцой для рыщущих рядом волков – он сам стал волком и за счет своих братьев приобрел титул амира. И тот новый мир, который он строил для себя, он был примерно таким же, как в Бейруте, когда ислам не более чем обыденность, когда ислам не более чем формальность. И у него могло бы выйти…
Черт, могло бы.
А Ильяс совсем другой. Он родился и вырос в безверии, в советской офицерской семье, которую потрепало безвременье и безверие девяностых. Если бы не эти девяностые, он мог бы быть полковником, генералом, командиром группы спецназа, он, несомненно, был бы верным ленинцем и марксистом, потому что мало кто умеет верить так, как он. Только страны не было, и отца не было – застрелился, не выдержал выведенный из Германии полковник некогда самой сильной армии мира, не нашел новых ответов и посчитал, что жить дальше смысла нет. А Ильяс в отличие от своего отца нашел новый ответ на старые вопросы, и это был ислам. Ради ислама он расстрелял всю нашу группу на боевом задании, ради ислама он стал моджахедом, ради ислама он готовил и бросал в бой, по сути, еще детей. Он верил намного больше, чем амир Ислам, – религия стала для него всем, стержнем в этом мире, и без джихада он просто не представлял своей жизни. И если Ислам из семьи банкиров обычно выполнял то, что пообещал, то для амира Ильяса обещание неверному было всего лишь средством усыпить его бдительность.
Ислам был для него правдой, а не религией, и этого не поняли ни я, ни амир Ислам, который, скорее всего, уже дает отчет в своих делах Всевышнему, – я видел, сколько отморозков они наготовили, сколько у них оружия, и не сомневался в этом. А правда не бывает правдой на пятьдесят процентов, на семьдесят – и даже на девяносто девять процентов ее не бывает. Правда – неделима. И ни я, ни амир Ислам не поняли, что переворот, наше восстание против зажравшихся алимов – это всего лишь первый шаг к новому перевороту. Что сам амир Ислам, что все амиры, что купцы ничем не отличаются от алимов, что у них такие же дворцы, такие же машины, такое же отсутствие веры. И тяга к роскоши и личному комфорту такая же. И амиру Ильясу это так же ненавистно, как деяния алимов, потому что и это не вписывается в его концепцию правды, правды, включающей в себя равную и братскую умму. И когда он выпустит десяток новых баянов и объявит амиров такими же вероотступниками – люди бросятся на них и снесут. И неважно, сколько при этом прольется крови. Умма нищетой доведена до предела, люди обозлены настолько, что готовы броситься на любого, кто хоть немного выделяется из темной и нищей общей массы, из спаянной бесправием и нищетой общины, уммы. Миллионы погибнут. Потом – еще миллионы. Амир Ильяс это понимает, но готов на это. Он выходец из Советского Союза, и пусть он не помнит эту страну – он все равно родом оттуда. Это все объясняет.
И в том, что произойдет, – моя вина. Я приложил к этому руку.
А потом я вспомнил…

Вонючие бороды к солнцу – орда! 
Полощет над солнцем тряпье знамен. 
Орда за поклоном кладет поклон, 
И из-под век ползет чернота. 
Молитва. Идея молитвы проста: 
В Аллаха не верит – виновен он! 
Женщинам, детям – позор и полон. 
Противишься – муки, клинок, темнота. 

…Балканы повисли на струнах дыб. 
Бросают османы труп на труп. 
Тела без ушей, без кишок, без губ. 
Последний выдох – страданья хрип… 
…Галерных весел безумный скрип. 
Арабский пират – будто лошади круп! — 
Клеймом отметил сто детских рук. 
Италия плачет о детях своих… 

…Лицо паутина злой паранджи 
Навеки скрыла от глаз людских. 
Померкло сиянье волос золотых. 
Ей жить без любви и сгинуть во лжи… 
– …Где брат мой младший, сжалься, скажи?! 
Он вырван был из объятий моих 
И плач его в прочих рыданиях стих… 
Здесь речи – плевки, здесь глаза – ножи… 

…На наших знаменах – свастичный крест. 
Последних приколем штыком к горам. 
Благословляет воинов храм. 
Перчатки латной святая месть. 
В объятье пальцев эфеса медь, 
И на лице – ятаганный шрам. 
Набатом солнце гудит – «Пора!». 
Разливом – русские роты окрест … 

И я спокойно ответил:
– Иншалла, Ильяс. Пусть все будет так, как уготовано нам Аллахом. Но ты ошибся – я не лицемер. Я тоже действую по воле Аллаха. По воле Аллаха я тебя найду и убью. Не дам совершить то, что ты задумал. Этого никогда не будет.
Нажал отбой, по памяти набрал другой номер.
Генерал Фань ответил, но не сразу…
– Нихао, дорогой друг…
В трубке были слышны удары артиллерии.
– Нихао. Рад, что ты выбрался. Ты цел?
– Смотрю, там у вас скучать не приходится…
– Есть такое. Но дело движется. Русские товарищи подоспели, вот, работаем вместе.
– Это хорошо. Слушай, насчет пяти тысяч тонн хлора – предложение еще в силе?
– Конечно, в силе. Я смотрю, ты наконец прозрел, друг мой.
– Нет, Фань, я как был, так и остался. Идиотом. Но несколько беспилотников у тебя найдутся? Если есть топор, то у меня на примете парочка шей…
– Прилетай. Будем говорить…
Ну, вот и все. Если это и конец, то конец начала. Посмотрим, кто кого…
И на сей раз я уже не поверю…